Лёс першага помніка Леніну ў горадзе незайздросны: падчас нямецкай акупацыі ён быў разбураны, аб чым сведчаць здымкі 1941 года. Па меркаванні краязнаўцы Уладзіміра Прыхача, ён знаходзіўся дзесьці ў раёне крамы “Кацярына” па вуліцы Савецкай.

На цяперашні час у горадзе застаўся адзін помнік Леніну. Амаль незаўважны за плотам і патрыятычнымі білбордамі бюст ля ваенкамата быў усталяваны ў 1972 годзе.

Супрацоўнік смаргонскага краязнаўчага музея Павел Картавік кажа, што галоўны помнік з’явіўся ў Смаргоні дзесьці ў канцы 50-х і некалькі разоў мяняў месцазнаходжанне. Захаваліся фотаздымкі, дзе ён стаіць ля франтона школы №1.

Падчас знаходжання ваенкамата на месцы былой крамы “Ян” помнік стаяў акурат перад будынкам. Фотаздымкаў не захавалася, затое есць фота, дзе Ленін усталяваны ўжо ля былога дома аптовага гандляра Лейбмана. З часам сюды пераехаў выканкам і забраў з сабой помнік; цяпер тут месціцца дзіцячая бібліятэка.

У 1967 годзе быў узведзены цяперашні будынак РВК і па традыцыі Ленін апынуўся тут жа – на галоўнай плошчы, дзе прастаяў да 2019-га.

Скульптар Уладзімір Церабун назіраў за дэмантажом помніка, каб ацаніць пашкоджанні. Двойчы яму даводзілася яго рэстаўраваць: першы раз у 2003-м да 500-годдзя Смаргоні, другі – у 2013-м.

– Рэстаўрацыя адбывалася на месцы і палягала ў замазванні стыкаў. Помнік складаецца з некалькіх частак, і месцы стыкаў – самае ўразлівае ў ім. Цяпер патрабавалася больш грунтоўная праца.

Помнік Леніну ля ТСАН “Цёплы дом”, 2008 год

Помнік Леніну на тэрыторыі дзіцячага садка №15, 2014 год. Фота Тані Скарынкинай

Па словах начальніка аддзела ідэалогіі, культуры і па справах моладзі РВК Ганны Джумковай, помнік не ўяўляе каштоўнасці. Уладзімір Васільевіч тлумачыць чаму:

– Гэта штампоўка, масавы тыраж. Другая справа, калі ў скульптуры ёсць аўтар, як, напрыклад, у помніка Леніну ў Ашмянах – тады гэта твор мастацтва.

Ашмянскага Леніна, аднак, падчас рэканструкцыі плошчы ў 2012-м ссунулі да будынка раённай пракуратуры.

Павел Картавік узгадвае, што ў Залессі на Смаргоншчыне працаваў самадзейны майстра Аляксандр Жываеў, якому ўлады замаўлялі помнікі Леніну, але ці засталіся яны ў раёне – яму невядома.

– Галоўнае, каб засталася памяць, – кажа Павел. – Неабходна захоўваць памяць пра кожную эпоху. Для мяне як для супрацоўніка музея яны ўсе аднолькавыя. Людзі мінулага не маглі мець сучасных поглядаў – яны былі прадстаўнікамі свайго часу.

Кожная эпоха нясе заканамерныя змены. Што такое плошча? Якую функцыю яна грае? Раней цэнтральныя пляцы называліся гандлёвымі, рынкавымі – яны былі сімвалам гандлю, багацця. За камуністамі гандлёвыя рады былі знішчаныя, плошча стала месцам праяўлення адзінства партыі і народа, там праводзіліся мітынгі, парады, шэсці. А сёння плошча – гэта што? Месца для паркоўкі або прыступка да будынка адміністрацыі? Раней помнік нёс адпаведную функцыю, сімвалізаваў ідэалогію, а пакуль няма ідэалогіі, няма і акрэсленасці, якую функцыю будзе граць плошча і помнік на ёй.

Загалоўная ілюстрацыя: Аляксандр Паршукаў (Tventin). Для калажу выкарыстаны здымак Сяргея Юрэвіча.

А Рэгіна Баляславаўна кажа, што яны жылі на хутары і замест крамных абаранкаў пяклі «сьліжыкі»:

— Мама пірагі пячэ і цеста нямножка астаўляе. Патом маленькія клёцачкі дзецям качаць давала. Пяклі іх, поcьле ў мак цёрты. Яно там разбракне. Вкусна. «Сьліжыкі» зваліся гэныя клёцачкі. Яшчэ на Куцьцю шалуху таўкачом абівалі зь ячменя ў ступе. Не так яно чыста было, але нічэво, елі. Ніхто ад гэтага не памёр. Грыбныя блюда дзелалі. І катлеты з грыбоў, і разныя там падлівы. Дзелалі, як пельмені вялікія, калдуны. Для іх сушоныя грыбы пасекчы нада было меленька-меленька, такі сякачык быў і дзеравянная начовачка, дзе сячы. Патом туда луку. Калдуны посным маслам запраўлялі. Масла было са льна. Самі лён сеялі. І адзін чалавек у дзярэўні меў машынку такую, каторая выціскала масла з гэтага семя. Масла у нас многа было. Свой мак расьцілі. Цяпер дык выдумалі нейкія наркоцікі. А ў нас мак рос у гародзе. Пільнавалі, каб ён не перасьпеў, ня высыпаўся. Торбы маку сабіралі. Гэты мак цёрлі качалкай на Куцьцю. Такая пасудзіна была — цёрніца, шэршавая ўнутры, спэцыяльна для мака. І дабаўлялася сахарына таблетачкамі маленькімі, бо сахару не было. За час, за два да вячэры залівалі кіпятком гэты мак з сахарынай, туды «сьліжыкі» ці абаранкі крышылі, ужо калі абаранкі зноў сталі паяўляцца, бо посьле вайны іх не было некаторае врэмя. Гэтыя абаранкі з макам было глаўнае блюда на стале.

Рэгіна Баляславаўна — мама добрай знаёмай, якая даўно жыве не ў Смаргоні. А тут прыехала знаёмая на Каляды дамоў. П’ём гарбату, глядзім фатаздымкі. Карысьць ад праглядваньня старых фатакартачак бясспрэчная. Соты раз упэўніваюся і ўсё роўна зьдзіўляюся, калі гартаньне здымкаў выводзіць размову ў патрэбным накірунку. А накірунак такі: Куцьця. Самае дзіўнае зімовае сьвята ў дзяцінстве мне падавалася. Посны стол. Пад накрухмаленым да кардоннага стану даматканым абрусам — сена, бо Пан Езус радзіўся на сене, і гэта памяць, што нарадзіўся ў стаенцы, так казала бабуля, я помню. Аплаткі белыя, тонкія як прамакаткі, са сцэнкай Віфлеемскай. З аплаткаў пачыналася сьвяточная вячэра. Некалькі разоў з Польшчы аплаткі прывозілі каляровыя: ружовыя, салатныя. Іх трэба мачаць, перш чым зьесьці, у грыбную поліўку. Аплатка разьмякае, робіцца празрыстай, зусім не чуваць у роце. Дзіўная ежа. І абавязковыя 12 страў, паводле ліку апосталаў, трэба кожнай хаця б пакаштаваць. Тады ня будуць есьці камары летам, казалі дарослыя. Але аб усім па парадку.

Вось зацікавіў адзін здымак, у белых хусьцінках і халатах нахіліліся дзяўчаты над сталамі, рэжуць нажамі быццам стужкі патронаў.

— Рэгіна Баляславаўна, а гэта што на здымку вы робіце? Гэта ж вы?

— Я, у цукерачным цэхе. Арцель «Красный пищевик». Але на цукеркі мяне перавялі пасьля абаранкаў, — Рэгіна Баляславаўна мае цёмна-карыя вочы, і вочы гэтыя мала таго, што прыгожыя, яны добрыя і разумныя. Мне шкада, што турбую пажылога добрага чалавека пытаньнямі і адрываю ад дачкі. Але бачу адначасова, што суразмоўца з радасьцю адказвае. І супакойваюся.

         Рэгіна Баляславаўна Пастарнак у кандытарскім цэху. Арцель “Красный пищевик”. 60-я.

— А дзе быў ваш цэх?

— Дзе Дом правіцельства цяпер, напроціў касьцёла. Немножка бліжэй да дарогі, пры самай вуліцы было.

— Там акрамя цукерак што яшчэ выраблялі?

— Быў пашывачны цэх, фуфайкі шылі. І значыць, была абараначная, патом яна стала кандзіцерскім цэхам. Два чалавекі ў сапожнай масьцярской рабілі. Што яшчэ? Жэсьцяны цэх быў. Выраблялі там нейкія бляшанкі. І ліманады ў падвале дзелалі. Гэта посьле вайны арганізавалі арцель і распусьцілі, можа, у 1960-м. Я, калі прыйшла, абаранкі пякла. Абваранкі правільна будзе. Бо абварвалі іх.

— Раскажыце, як гатавалі абаранкі.

— Ну што, замешывалі цеста. Немножка дражджэй дабаўлялі. Падчынялі дражджамі. Тады падыйдзе цеста. Мясілі ўручную. Патом гэта цеста раскачывалі на жгуты. І круцілі абаранкі. Зашчыплівалі.

— То бок рукамі ўсё рабілі?

— Поўнасьцю ўсё ўручную. Патом немножка адварывалі іх, мінут 5. І патом такая лапата, як стол, бальшая. На гэту лапату складвалі. Патом у печ.

— Доўга пяклі?

— Сматра, як была печ напалена.

— Яны смачныя былі, абваранкі тыя?

— Смачныя, не такія, як цяпер, саўсем. Болей мяккія. Сахару пачці не дабаўлялі мы ў само цеста. Дачарна сахар абпальвалі, а патом далівалі ў ваду, як варылі. Гэта штоб яны блесьцелі. Патом рабілі вязанкі. Мы самі нанізвалі на шнуры па мэтра два.

— Колькі абаранкі каштавалі?

— Адзін кілаграм можа 56 капеяк, есьлі я не ашыбаюся. А можа 52.

Добрая знаёмая іранічна дадае:

— От ужо розьніца 4 капейкі. Ці не ўсё роўна.

Мама вокамгненна адбіваецца:

— Тады і капейкі былі грошы!

Я працягваю ўедліва выпытваць дэталі вытворчасьці абаранкаў.

— А ў вас была нейкая норма?

— Была. Выдаваў заведуюшчы муку на сьмену. І нада ж было, каб і выхад быў. А нада было яшчэ і дахаты прынесьці. Усе бралі, усе зналі, но эта негласна. Ніхто нікому не казаў, ніхто нікому не паказваў.

— Вас многа працавала на абаранках?

— У сьмене чатыры жанчыны было і тры сьмены па 8 часоў. З 8-і да 4-х дня, з 4-х да 12-і ночы і з 12-і да 8-і раніцы. Цяжка было ў ноч, канешна. Спаць хацелася. Але днём было хужэ, таму што лабарантка была, начальнік быў. Яны там хадзілі, дык ужо ня так свабодна. А ноччу ніхто табе не мешае.

— Вы абаранкі фасавалі ў скрынкі, ці ў што?

— У мяшкі з грубай пенькі тканыя. На месьце склад быў, пры цэхе. На раніцы прыходзіў заведуючшы, і яму здаёш мяшкі з абаранкамі. Ён тады на склад гэта ўсё. Склад быў пры самой арцелі.

— А былі ў вас узнагароды за працу?

— Да-да! Былі! Была грамата і 10 рублей прэміі. Я чатыры года там работала на абаранках.

Я парываюся запытацца, ці чула Рэгіна Баляславаўна, што Смаргонь — радзіма абаранкаў, і пяклі іх яшчэ ў сярэднявеччы для выпускнікоў Смаргонскай мядзьведжай акадэміі. Мішкі па кірмашах танцавалі, грошы для павадыра зараблялі, абаранкамі мішкаў частавалі, а пасьля самі павадыры рассмакавалі. Па-мойму, у «Рэгіянальнай газэце» пра гэта пісалі.

Пякарня сям’і Альхімовічаў. Зьлева направа: маці – Алена Альхімовіч, дочкі Яўгенія, Валянціна, Ірына. 30-я гады.

І тут знаёмая напамінае маці пра самае галоўнае, дзеля чаго, як высьветлілася і прыйшла я ў госьці; пра мішкаў напомніць не пасьпяваю:

— А вы ж яшчэ макавыя абаранкі рабілі на Куцьцю.

— Пяклі. Але і так можна было купіць і зьесьці, — рэзонна адказвае Рэгіна Баляславаўна.

— Бачыш, як было, — сяброўка задаволеная, што зь ёй амаль пагадзіліся, — афіцыйна Каляды не адзначалі, а абаранкі рабілі з макам.

— З макам, з макам, — пацьвярджае Рэгіна Баляславаўна, — яны даражэйшыя былі. Па 80 с чэм-та капеяк.

— Іх менавіта толькі на Куцьцю пяклі? — хачу стоадсоткава ўпэўніцца ўсё ж.

— Ніхто не ўпамінаў, што гэта для Куцьці, но бальшынство ў гэта врэмя макавыя пяклі, патаму шта людзі купяць на Куцьцю. А зрабі срэдзі лета, дык можа іх ніхто і не купя. Бо даражэйшыя.

— Добра куплялі макавыя абаранкі?

— Канешна! Іх мала очэнь было, разьбіралі мамэнтам. Очэрэдзь стаяла перад сьвятам. Нічога ж не было. Ні таго батона ў Смаргонях не купіць. Хлеб нейкі там пяклі ацесьлівы, прывязуць такі фургончык.

— Які хлеб?

— Ацесьлівы. Гэта слова такое ў абіходзе народнае. Яно не ліцературнае. Азначае недапечаны.

         Кірмаш у Вільні. Продаж смаргонскіх абаранкаў на сьвятога Казіміра. Даваенны здымак.

Мама расказвала неяк пра тое, як бабуля хлеба напякла і Кіта Антукова, сабака Антука-суседа, падгалая сучка, цягнула гэты бохан амаль паўкіляграмовы зь іхнага двара. Хлеб на лаўцы астываў пад абрусом, 6 ці 7 боханаў, Кіта абнюхала хлеб і пацягнула да сябе на прызбу. Ад Кіты на вёсцы пачалі пра лайдакоў казаць: «ляжыць, як Кіта на прызьбе». Я гісторыю памятаю. Але дэталі, слоўцы маміны. І няёмка пытацца. Без таго ўжо «дапрасіла» яе пра Куцьцю шмат больш, чым напісала тут. Шукаю, «гартаю» дыктафонныя запісы, дзе пра хлеб казала мама ў сувязі з Кітай Антуковай. Самы час перад Калядамі запісы ўпарадкаваць. Хаця б запісы.

Вясковыя сані. Смаргонскі раён, Войстам. Канец 40-х.

Вось доўгія размовы зь цёткамі ў асобнай папцы. Уключаю па чарзе. Вось яны пяюць «Wśród nocnej ciszy». Калядную самую вядомую песьню каталіцкую. Літаральна днямі чула гэтую калядку. Калі вырашыла даўняга знаёмага наведаць. Дзядулю Ўладзіслава Іванавіча. Гадоў 15 назад хадзіла да яго ў якасьці журналіста мясцовай газэты. Тады было лета. На лавачцы павітай вінаградам дзядуля граў на самаробнай скрыпачцы мэлёдыю «Зялёны дубочак». Дзядулі ўжо тады было за 80. Але нехта мне казаў нядаўна, Ніна казала, дальняя радня, на адной вуліцы зь дзядулем жыве, што ён не памёр яшчэ. Гэта ж колькі яму цяпер? Я падумала, вось бы пра тое, як гралі на Калядкі, расказаў. Ён і сам пэўна граў.

Хата адразу за капліцай. Туды-сюды пахадзіла ўздоўж плоту, папаліла. Зайшла. Насустрач жонка дзядулева. Я па ўзросьце зразумела, што жонка. І не пусьціла да мужа. У сенцах сказала, што ён гавора ня тое, сваіх не пазнае, 98-ы яму пайшоў ад верасьня. Ня сёньня дык заўтра памрэ. Нічога ня хоча есьці. «Зусім слабы зрабіўся, зусім ня сплю ля яго апошні час», — сказала жонка дзядулі ў халодных сенцах з пустымі кошыкамі. Я кажу: «Перадайце яму апэльсін, калі ласка, і ў мяне да вас просьба. Адкажыце на пару пытаньняў пра тое, як адзначалі Каляды раней. Разумею, што зара вам не да сьвятаў. Але можа, калі пагаворым пра іх, дык стане крыху весялей». Жонка Ўладзіслава Іванавіча-скрыпача, было бачна па ўсім, добрая душа, і пагадзілася:

— Сама я з-пад Крэва. З вёскі Гаравыя.

— А як вас зваць?

Я калі даўней была тут, дык не знаёмілася зь ёй, ня бачыліся мы раней. Яна не выходзіла тады.

— Ядвіга Матвееўна. Будзько па мужу. А дзевіч’я — Дудовіч.

— Скажыце, а ці была ў вас елка ў дзяцінстве?

— Гэта ж яшчэ да Польшчы было, як я была малая. Мне зара 88, я з 1928-га года. Дык мала помню. Но, канешна, елку ставілі. А как жа. Ігрушкі свае рабілі, з бумагі выразалі, дзе пападалася цьвятную бумагу стараліся купляць. Зь Вільнюса бывала прывозілі на базар у Крэва. Бывае на базары ўвідзіш, дык і купіш на сьвята.

— А што на стале было на Куцьцю?

— Заўсёды цяжка жылі, нічога такога не было. Але яшчэ, як за Польшчай, то так, куплялі. Папа там паедзе з мамай на базар. Тут прададуць зярна і накупляюць на Куцьцю сялёдкі, рыбкі, абаранак. Ну, ўсяго!

— А рыбка якая была?

— Рыбка была очэнь вкусная! Цяпер такой мусі няма. Капчоная разная. І маленькая, і бальшая. Людзі прыяжджалі, спэкулявалі. Многа вкуснага на сьвяты завшэ прывозілі. Найболей зь Вільнюса. Яшчэ на Куцьцю была каша пэрловая. Кісель аўсяны, несладкі. Квасілі яго і тады посьле саладзілі, сахарам пасыпалі. Аладкі ўсягды былі. Цяпер бывае сьпячэш, не ядуць ніхто. Гэта бальшы празьнік быў. Ночай ехалі ў касьцёл. Называлася Пастэрка служба ў тую ноч, як Бог радзіўся ў эта врэмя. З 24 на 25 сьнежня ў 12 часоў. Запрагалі каня, сігалі ў санкі дзеці і ехалі з радзіцелямі да Пастэркі.

Назаўтра мясны, канешна, стол, закручвалі рулеты, варылі іх і націскалі. Пяклі катлеты. Пірагі рабілі. І помню яшчэ калядоўшчыкаў. Там убіраліся ў касьцюмы. Сьмерць убіралася. Чорцік убіраўся з хвастом. Мы надта баяліся чорціка. Залезем на печку, хаваемся. Паглядаем, а чорт скача па хаце. Хвосьцікам балтае. Страшны такі, рагаты. Усё чорнае на ім, толькі вочы блішчэлі праз дырачкі. Кароль зь імі быў, такі сядзеў, і Сьмерць закладала касу яму за шыю, Кароль валіўся. Дзецям было страшна. Калядныя песьні стройна пелі.

Вот адну помню па-польску:

Wśród nocnej ciszy głos się rozchodzi:

Wstańcie, pasterze, Bóg się wam rodzi!

Czym prędzej się wybierajcie,

Do Betlejem pospieszajcie Przywitać Pana.

Мама Валянціна Янчуковіч з братам Славам і сястрой Марыяй

Дахаты прыходжу пад вялікім уражаньнем ад сустрэчы, першай і магчыма апошняй, зь Ядвігай Матвееўнай. Зноў вяртаюся да запісу, дзе мама зь цёцяй успамінаюць Куцьцю:

— Усе ведалі ў Перавозах «Wśród nocnej ciszy»? — чую свой запісаны голас.

— Ня ўсе, — упэўнена кажа мама.

— Але каму нада было, зналі, — дадае цёця Марыя, — Варсоцкая Лёлька знала. Гэтая вабшчэ ўсё па-польску знала.

— Юзэфа знала, — падказвае мама.

— Як гімн гэтая песьня, — падводжу вынік. Мама і цёця ківаюць галовамі. Я кажу ім, што адчувала ў дзяцінстве Куцьцю як вялікае зімовае, больш чым навагодняе сьвята, бо яно было шмат чым незразумелае. Напрыклад, у бабулі не было елкі.

— Як не было? — у адзін голас абураюцца мама і цёця.

— Бабуля ня ставіла. Ці вы не памятаеце? На Вілейскай не было, — кажу.

— Ня ставіла на Вілейскай, — пагаджаюцца хорам цёця і мама, — а ў Перавозах ставілі. Вялікая да паталка, занімала паўхаты. І столька цацак было. Шары, анёлы. Цукеркі, прастыя карамэлькі вешалісь і пячэньня вешалісь. А пячэньня самі пяклі, балваноў. Сабе вырабляў кажды якога хацеў балвана, любую форму, і тады нанізвалі на ёлку. Усе зналі, што Эдзя, старэйшы брат, можа пазрываць канфеты тайком, як ужо куцьцю паелі і спаць. Ноччу дзе-та зашэвяліцца што-та, зашуміць, ужэ зналі, што гэта яго работа. Лезе Эдзя да ёлкі. А нараніцы канфеты вісяць, як віселі, а мы знаем, што бумажкі пустыя.

Ялінка з папяровымі цацкамі ў сям’і доктара Пятра Кабака. Смаргонь. Пачатак 30-х.

— Цацкі елачныя былі з Польшчы?

— Польскія. Шарыкі былі красныя, жоўтыя, белыя. Анёлачкі ў карзінках. Куклы.

— А з чаго куклы зробленыя?

— Фарфоравыя, — кажа Марыя.

— Не, Марыйка, быў кардон, — папраўляе мама, — і так нарысованыя з двух старон адзінакава. Очэнь красівыя, цветныя. Быў дождзік на ёлке — włosy anielskie, шкляныя бусы, сьвечы тонкія крэпіліся на зажымчыках. Пружынка, каб можна было да сучка яе закрэпіць, і стоя гарэлі на ветках. А помніш, Марыя, былі у нас zimne ognie?

— Так, халодны агонь. Бэнгальскі.

— Адкуль яго бралі?

— З Польшчы. І краснолюдкі былі польскія. Як і шарыкі, яны былі шкляныя.

— Краснолюдкі? — упершыню чую казачнае слова.

— Краснолюдочэк быў небальшы, — мама ўдакладняе, — на ладошку можна было два палажыць. У нас іх нескалька было ў красных шапачках, як у Дзеда Мароза такіх. На ёлке віселі. Адзінакавыя, толькі цвет куртачкаў троху атлічаўся.

— Так гэта ж гномікі, напэўна.

— Але мы аткуда зналі. Гэта цяпер інфармацыя з целевідзенія якая хочаш, а тады не было такога слова. А знаеш, як мамуся называла льняны абрус на Куцьцю, які сьцяліла?

— Не памятаю.

— «Восемнітовы».

— Восемнітовы! З васьмі нітак, я так разумею, тканы.

— Гэтага не скажу, бо ня ведаю. А яшчэ, іменна ў дзень Куцьці, была баня. Мужчыны мыліся, тады жанчыны. Памяняць бяльё, пасьцелі, эта мамуся ўсягды. Посьле бані ўжо елі Куцьцю. І вот накрываць стол. Татусь ужо пайшоў, прынося сена. Кладзе на стол, а стол разьдзьвіжны, шырокі, места хватала. І раскладаў сена па стале, а мы лезьлі параўняць, і мы гэта правілі сена. Тады мамуся даставала абрус, качалкай добра выкачаны, накрухмалены.

— Восемнітовы?

— Восемнітовы.

І тады я запыталася ў мамы пра тое, што не спытала ў Рэгіны Баляславаўны. Ці знае яна, што абаранкі прыдумалі ў Смаргонях. Мама знала. І нават памятала смак абаранкаў даваенных:

— Ты знаеш, як у сьне помню абаранкі чарнушкай пасыпаныя. Точэчкі былі на абаранках.

— Дакладна, ня мак?

— Чарнушка. Пранасьць такая, крупнейшая за мак. Арамат неізьбіты. Неабычны вкус. Такіх я болей ніколі ня ела.

* Загалоўнае фота (калаж на аснове смаргонскіх фотаздымкаў) – Аляксандр Бабін.

В старших классах я денег от родителей не брал вообще. Зарплаты были нищенские – по 20 долларов, бесконечные задержки. Но даже на эти деньги купить было нечего. Проходишь по магазину, где в витринах расставлена только морская капуста. Полный коллапс для людей с советской ментальностью. И расслоение. Вот этот трудовой люд, который выживал с помощью дач, все брали какие-то сотки земли. И другая категория – дельцы. У части населения произошло резкое ментальное изменение, открылись реально новые возможности, соблазны – они стоили денег. Все думали как заработать – на чём угодно, любой ценой. Статус определялся доходом. Начал бурно развиваться бизнес, люди делали состояние за месяц. Попросту продавали друг другу всё. Разница в цене была колоссальная. Можно было отвезти в Вильнюс какую-то фигню, привезти другую фигню и заработать на этом тысячу. В Польшу, например, возили телевизоры, за стоимость одного можно было купить подержанную машину.

Разворовывалось всё советское наследие. Закрывались, переводились военные части, растаскивались колоссальные запасы меди, алюминия, резины, дизельного топлива. Тогда все были помешаны на цветных металлах. Они скупались прямо в центре города. Три машины приёмщиков на маленьком рынке – люди несли туда медь килограммами.

В это время на подъёме были валютчики. Мой дружок зарабатывал на этом от 400 до 700 долларов в день. Для сравнения: в то время я продал четырёхкомнатную квартиру в «Восточке» – у кого-то забрали за долги – она стоила 7500 баксов.

В 92-м среди сморгонских валютчиков было популярным играть в казино. Один выиграл за вечер 5000 баксов. Каждый вечер ехали на Комаровку к минским валютчикам. Все стояли на иномарках, а самый крутой – на «копейке». Им сдавали всё добро. Я тогда жил в отеле, сейчас это Crown Plaza, что напротив «Динамо». Номер стоил 4,5 бакса.

Всё, что приносили сморгонским валютчикам каждый день, – золото, часы, драгоценности, – скопом в простой металлической банке, –  я продавал в Минске. Открывается багажник и высыпается всё прямиком туда, к вечеру багажник утрамбован.

У самого крутого было четыре квартиры, все хотели его хлопнуть, поэтому он везде ходил с охраной, постоянно шифровался, никто не знал, где он сегодня будет ночевать.

Почему и появились бандиты – потому что появились эти серые сверхдоходы. Жизнь того времени полностью переводилась на деньги, все велись только на них. Было такое время. Если бизнесмен – ты крутой. Если офицер, инженер, врач – ты лох.

У нас была компания авторитетных пацанов. Что это значило? Быть самым крутым в «Купалинке» и на «Вилии». В 92-м я ушёл в армию – бандитов ещё не было. В 94-м вернулся – всё обложено данью. Взамен предлагалась типа крыша, но на самом деле ничего. Менты были низведены до ничтожеств, на них просто плевали. Такая ситуация – дискотека на Синицкого, на первом этаже был видеосалон, а слева бар, где пили до утра. Один известный в Сморгони бандит бил людей по-страшному. Он в принципе мог избить человека везде и ни за что. И менты всё это видят, отворачиваются и уходят за угол. Ментов презирали, натягивали на глаза фуражки, давали щелбанов. Были массовые увольнения из вооружённых сил и из милиции, там ничего не зарабатывали. Все вопросы решали через бандитов.

В любом государстве криминал мгновенно оседлает нестабильную ситуацию. Такого не бывает, что корову никто не будет доить. Бизнес развивался очень бурно и нашлись люди, которые этим воспользовались – это были спортсмены.

Воровские понятия мгновенно заполонили молодёжную среду: ты или бандит, или барыга. Барыга тягает баулы, он должен приносить деньги в зубах нормальным пацанам. Это было типа братства, но чисто номинально. Бандиты дружили, пока хватало овец, а аппетит рос.

Предприниматели, первые бизнесмены, которые пользовались этой мутной водой, – ко всем приходили за данью. Их называли коммерсы или фирмачи. А барыги – базарники. Но потом барыгами стали все. С несогласными было жёстко. Одного, например, – он продавал вещи на рынке – вывезли в лес и сломали битой ноги. Валютчики – это самый низший статус, ниже барыги, – тоже платили бандитам, их тоже били, потому что сразу они сопротивлялись. Была категория гонщиков машин – их тоже обкладывали поборами. Не было определённой суммы и правил, всё по беспределу.

Основной бизнес мутился на границе. Со стороны Беларуси стояли фуры. Бандиты знали, что каждую фуру встречает машина с деньгами. Всё тогда было через нал. Ночью из леса выбегали чуваки, разбивали машину, избивали людей и забирали деньги. Помню случай, когда из одной машины забрали 11 тысяч.

Таможенники тогда тоже были на волне. Сморгонские менты – не буду называть имён – работали на границе. К примеру, фура с «Marlboro» стоила на территории Беларуси миллион, а когда переходила границу с Литвой, цена поднималась до двух. И таможенники делали на этом деньги, могли за смену привозить по 2-3 тысячи долларов.

Трассы были поделены, можно было грабить только на своём участке, но всегда существовали беспредельщики, которые грабили где хотели. Участок воложинской трассы от Крево до границы контролировали сморгонские бандиты.

Возле кревского озера было кафе, где останавливались фурщики. А владелец сотрудничал с бандитами – те просто приезжали туда ночью, лупили водителей, забирали всё, что нужно, грузили и уезжали в «Парнас» бухать.

Потом это кафе два раза сжигали – видимо, сами водилы.

Было оружие, им угрожали, но не стреляли. И ещё сабля для устрашения. Постоянно резали фуры. Запрыгивали на машину на стоянке, фура трогалась, её вскрывали и выбрасывали содержимое. Самое удачное – медикаменты, сигареты и косметика. Компактный дорогостоящий товар. Потом всё продавали барыгам, которых после сами же и стригли. Круговорот.

1

В Сморгони на тот момент была очень бурная ночная жизнь. Восемнадцать ночных питейных заведений, главные – «Вилия», «Купалинка», «Резонанс», «Серафим», «Пылесос» в фойе бассейна, «Огонёк», круглосуточный бар в ДОСах. Штаб-квартирой бандитов был «Парнас» – там решались все дела города. Иногда очень жёстко. Были такие картины – открываешь дверь «Парнаса», там всё залито кровью и прямо в предбаннике молотят какого-то бизнесмена. Первые джипы, первые «семёрки»  BMW – всё стояло у «Парнаса».

Очень стрёмно было работать там официантом. С тобой могли сделать всё, что угодно – посадить на раскалённую плиту, например. Там не было понимания «зарплата». Была большая текучка, но официанты хорошо зарабатывали. Не было устойчивого рабочего графика: «Парнас» работал столько, сколько нужно было бандитам. Бандиты постоянно ездили друг к другу в гости и принять братву нужно было красиво. Официанту могли дать денег, а могли избить – без логических взаимосвязей. В те времена порядочные люди туда не ходили. А если ты ходил в «Парнас», то понимал, на что шёл.

Мама всё знала, ей на работе рассказывали, где меня видели, что я делал. Да она и сама всё могла сопоставить: я никогда нигде не работал, но ходил в дублёнке, которая стоила 350 долларов при зарплатах в 20-40. У меня она была в 20 лет – понятно, кто мог её носить. От отца только скрывали – у него сердце было больное.

Я зависал в ресторанах с четверга по воскресенье. Сначала идёшь в «Парнас», потом в «Вилию», потом берешь такси – едешь в «Резонанс». Таксистов кидали, били, заставляли бесплатно возить. Из «Резонанса» могли поехать на озеро в Клиденяты купаться, открывали машины, включали колонки, чтоб музло качало и девушки танцевали.

От гостиницы до «Резонанса» курсировали машины, шла охота: «Малые, идите сюда! Быстро!» И так целыми днями – снимать девушек, возить по барам – такое было времяпрепровождение.

Случалось время, когда бандиты не пили, ударялись в спорт. Была первая качалка в подвале под Домом офицеров, были восточные единоборства в «Юности». Потом снова начинали нажираться. Потом приходила мода на шампанское, пили только его. Потом начали курить анашу. И героин тоже к нам приехал. Деградация шла страшная, а государство полностью утратило контроль над ситуацией.

Каждую ночь ездили в Ошмяны, устраивали гонки по трассе, на рекорды, стреляли по знакам. Такое время, такой движ. И большой стимул – тестостерон, эта бесконечная эрекция.

Не было ни дня, чтоб не случилось драки. Очень жёсткие, без повода – он всегда находился, бандиты всегда кого-то били. Размолотить кому-то о голову бутылку было в порядке вещей, могли вылить сок на голову, девушек унижали просто нещадно. Снимать их ходили в «Купалинку» – об этом были все разговоры. Там была основная движуха, помещение большое, танцы, не пробиться, вход по билетам, но за них мы, естественно, не платили. Понятия «моя девушка» не было, было: «Животное, иди сюда!». Девушки того времени не имели никакого положения. Хотя в ресторан приходили и порядочные – отметить, например, День рождения. Не дай бог кто-то понравится бандиту. Но такие всегда нравились и для них это всегда заканчивалось очень печально. Бандиты напивались, подходили – иди сюда, типа, – и не пойти невозможно. Потому что ударить девушку по лицу не было проблемой. Но они всё равно бегали табунами: деньги были только у бандитов и все велись на них.

В «Резонанс» ходить было западло. Туда приходили кто за 30, чтобы сняться, и военные. Но мы зависали там в бильярдной и в карты играли. Играли во что бы то ни было по-крупному: один, например, проигрался на фуру шампанского и его загнали в долги. Бандиты провоцировали на дурацкие разводы постоянно. Бильярд, карты, на спор. Но все прекрасно понимали, что долги надо отдавать сразу, иначе тебя вывезут в лес.

В «Огоньке» движ был немного позже, туда больше приезжали таможенники. Потом в «Серафиме» поставили «одноруких бандитов» – все пересели за автоматы. За одну ночь там можно было проиграть несколько тысяч долларов.

Бандит не имел права ничем заниматься, иметь стабильную прибыль. Как вор в законе, который не должен служить в армии, иметь жену и владеть имуществом. Ты мог только украсть или тебе могли принести деньги. Было бесконечное выбивание долгов. Кто-то кому-то что-то должен – обращаются к бандитам, те выбивают и всё оставляют себе. Но власть – это не только бить щелбаны. Власть – это и кого-то одарить. Была фишка – дать на церковь. Или нищего пожалеть – в карман засунуть купюру, типа стесняясь.

Есть было принято только в заведениях. Рядом чтобы тёлка с высокой грудью, худая, длинная – штучка с обложки. И хотя в душе я был добрым, никого не унижал, у меня было понятие, что девушка не человек, такое поведение я воспринимал как норму. Были и другие люди, не подходящие по менталитету к бандитской тусовке абсолютно, но они стремились в неё. Это был такой дух: тебе хочется статуса, женщин, ты мог не высовываться и ничего не иметь. А чтобы иметь, надо было принадлежать к касте. Принадлежность обуславливалась степенью твоей готовности к отмороженности.

Носили все эти цепи 583-й пробы, часы, статус определялся весом. Позже стали ездить отдыхать в Египет и египтяне смеялись: у них золото – женский металл. Тогда стали носить серебро. Спортивные штаны, кожанки, дублёнки, кроссовки – «адидасы» и «рибоки». Всё покупали в Минске в «Панораме». Хвастались друг перед другом не где дешевле купил, а где дороже. Цепь, браслет, спортивный костюм, белые носки – иностранцы это всё фоткали как дикость, а мы чувствовали себя крутыми.

Я расскажу, как поймал свой дзэн. Нам по 20 лет, мы сидим на квартире с тремя бл*дями, под подъездом Рено 25 – тачила, которая говорит по-французски, на столе икра чёрная, икра красная, водка «Абсолют», шампанское «Моет» и «Френшенет», красная рыба – всё это можно было взять только за валюту, на «Орбите» был валютный магазин. Мы купили итальянские очки по 75 баксов и перстень, что палец отваливается, с инициалами. Мама моя зарабатывает 20 баксов в месяц, на это всё ей надо работать четыре года. И мы сидим, и Свиридова поёт «Розовый фламинго». И ты такой: «Ну чё?» В смысле – разве может в этой жизни существовать что-то ещё круче? Это был такой полёт! Ощущение того, что жизнь удалась и уверенность, что будет только круче, по нарастающей. Я так отрывался три года. Теперь это моё пожизненное опоздание.

С Лукой ситуация постепенно стала меняться. Он начал щемить бандитов, власть стала переходить ментам. Ездили специальные фуры-подставы. Их режут, а оттуда выскакивает ОМОН. Так взяли одного нашего мента. Т.е. днём он был ментом, а ночью ездил грабить фуры.

Или сидят все расслабленные в «Парнасе», весь город под контролем, пьют. И первое маски-шоу: подъезжают машины, ОМОН, всех в асфальт, наручники, без разбора, без фамилий – всех в Молодечно. Позже я попал в такую облаву в «Огоньке». Тогда шёл слух о Сморгони как о беларусском Палермо и начались постоянные ночные рейды по ресторанам, примерно раз в месяц. Бандиты стали уничтожаться как класс. В то же время фирмачи начали обращаться в ОБЭПы, первым угрожали: «Вам больше не жить». Но пошёл тренд и бандиты стали перекрашиваться.

Я сошёл с этой дистанции, когда столкнулся с российскими бандитами. Они были на порядок жёстче беларусских. Если у нас всё обходилось разбитыми головами, то в России гектары земли на кладбищах – 74-76-го года рождения. Относительно России мы не были такими кровожадными, а там до трёх никто не считал. У нас лайт-версия, мало стреляли, а в России была уличная война. И вот они приехали сюда, был движ по какой-то крутой тачке. Мы стояли в ДОСах, обсуждали, как наехать на владельца машины. Мне к тому времени уже было неспокойно на душе, я думал, что не тем занимаюсь, постоянно возникали мысли прийти и бросить в «Парнас» гранату. Мимо нас проходит мужик немного маргинального вида. И тут одного осеняет: «Смотри, бомжара, быстрей лови, сади в машину, быстрей, говорю!» В общем, такой план: отвезти владельца машины в лес, при нём отрубить голову деду и он машину сам отдаст. Я – на минус. Как-то удалось замять эту ситуацию. Потом я попал на карты в «Парнасе». Хотелось отыграться, но карта не шла. В какой-то момент щёлкнуло – я встал и свалил. Позже рассчитался с долгом и ни разу больше не сел за игру.

С того момента я начал включать заднюю. Была ломка беспросветная, одиночество. Но я увидел серьёзность намерений, я понял, куда приду. Если ты крутишь педали к Островцу, то попадёшь в Островец – это неминуемо. Если ты идёшь по бандитскому пути, ты окажешься в тюрьме или в могиле. Это хищная среда, выживает сильнейший. Если ты не такой, то будешь страдать.

Люди того поколения до сих пор не мыслят другими категориями – только категориями заработка. Сейчас они мимикрировали под среду: кто-то ходит на завод, кто-то ездит на велосипеде с вещмешком, кто-то работает на стройках в России. Почти никто не сохранил деньги. Процентов 70 прошло через тюрьмы. Всё пропивалось, прогуливалось, машины разбивались, квартиры продавались. Это была просто босота. Практически все заняли своё реальное место – они были никем и стали никем. Время перемололо их и выплюнуло на обочину, а драйв этот весь – иллюзия молодого ослеплённого щенка, трагедия непрожитой жизни.

– Як прыйшла думка зладзіць краўдфандынгавую кампанію? Як далося гэта рашэнне?

– Адважыцца было цяжка. Упершыню я адкрыта папрасіла людзей аб дапамозе, бо дакладна разумела, што ў цяперашніх фінансавых умовах не змагу сама гэта здзейсніць. Шмат што давялося сабе тлумачыць, каб усвядоміць простую рэч: на дадзеным этапе я маю праблемы з фінансамі і са здароўем, якія я сама вырашыць не магу. Я ведала, што людзі збіраюць на складаныя аперацыі, а я прашу, умоўна кажучы, на машынку. Але мне таксама рабілі складаную аперацыю, на якія збіраюцца вялікія грошы. Мне гэта рабіць не давялося, бо атрымалася прааперавацца ў Беларусі. У рэшце рэшт, я вырашыла паспрабаваць. На шчасце, я пачула вельмі мала крытыкі ў свой адрас, за што ўдзячная сваім фрэндам.

–  Дай некалькі парадаў людзям, якія не могуць адважыцца на зборы. З чаго трэба пачынаць?

– Пачынаць трэба са збору каманды. Гэта могуць быць сябры, якія разумеюць твае патрэбы і магчымасці. Хочу падзякаваць сваёй камандзе, якая займалася распаўсюдам інфармацыі, ладзіла дабрачынныя імпрэзы, вырашала тэхнічныя моманты, стварыла адмысловую старонку для збораў у Фэйсбуку, дзе публікавалася актуальная інфармацыя. Канешне, мне было прасцей, бо я ў гэтай прасторы варуся. Калі ў чалавека няма такого кола сяброў, я рэкамендую спісвацца з журналістамі. Можна звяртацца і да мяне. Вось, напрыклад, знаёмая дзяўчына некалькі месяцаў збірае на вазок  і сабрала за гэты час толькі сто з нечым даляраў. Я распавядаю аб ёй калегам, каб дамагчы інфармацыйна.

Шмат хто яшчэ не разумее нюансаў краўдфандынгу. Ёсць складаныя моманты, калі да мяне звяртаюцца людзі з просьбай знайсці ім спонсара. Даводзіцца тлумачыць, што адзінага спонсара няма, але ёсць шмат людзей, якія даюць грошы, сыходзячы са сваіх магчымасцей. Чалавек павінен сам шмат працаваць у працэсе, сам шчыра распавесці сваю гісторыю, каб паказать людзям, што яму насамрэч патрэбна дапамога. Калі ты пачынаеш зборы, то павінен разумець, што гэта праца на некалькі месяцаў. І трэба памятаць, што ты нясеш адказнасць за гэты праект, бо дапагаючы табе, чалавек аказвае і на нейкія свае пытанні. Проста так знайсці грошы не атрымаецца – над гэтым трэба працаваць. Гарантыі няма, але паспрабаваць заўсёды варта.

Я згодна далучыцца да каманды і дапамагаць удзелам ці парадай. Апошнімі днямі да мяне звяртаецца шмат людзей, якія цікавяцца, як я збірала грошы, пытаюць пра мадэль вазка. Я заўсёды падрабязна адказваю.

– На “Талацэ” была заяўленая сума ў 15 тысяч еўра, але сабралася толькі палова. Ці задаволеная ты вынікам?

– Справа ў тым, што ў працэсе збораў я зразумела, што прасцей набыць два больш простыя вазкі з рознымі функцыямі, чым адзін дарагі з вертыкалізатарам, які планаваўся спачатку. Чым больш функцый у механізма, тым ён больш уразлівы. У выніку з сабраных 8000 еўра 6500 сышло на вазок. Астатнія грошы пойдуць на аплату падаткаў, на вазок-вертыкалізатар FS 111 A і на тэлескапічны пандус, які дазваляе пагрузіць цяжкі вазок ў машыну. Вядома, на ўсё гэтай сумы не хопіць, але мне паабяцаў дадаць неабходнае сябра.

– Раскажы пра свой вазок. Якія ў яго функцыі? І якія ў цябе адчуванні ад карыстання?

– Я выбрала сабе вазок Storm 4 Invacar для прагулак з добрай праходнасцю, але дастаткова кампактны. Максімальная хуткасць – 10 кіламетраў у гадзіну. У яго ёсць магчымасць падняць падножкі пультам і змяніць вугал нахілу сядзення, каб спіне можна было адпачыць. І для ног гэта вельмі добра – яны баляць і ацякаюць, калі шмат сяджу. Тым больш, з-за некаторых лекаў, якія я пастаянна прымаю, ёсць праблемы з венамі. Цяпер я магу ў любы час падняць пультам падножку і разгрузіць ногі. Гэта крута, я адчуваю сапраўдны кайф.

Машыну абавязкова трэба падбіраць па сабе. Мы з бацькамі едзілі на прымеркі ў Літву і Польшчу. Завочна я выбрала іншую мадэль – Meira Optimus. Але пасля прымеркі зразумела, што калбачуся ў ім, як сасіска і ўвогуле недастаткова важу для такой тэхнікі. Тым больш, яго было б цяжка ўпісаць у мой быт – у дарожкі ў двары, у хатнія пандусы, не кажучы пра заезд у кавярню ў маёнтку Агінскага. Ён добра ездзіць па дрэнных дарогах, можа скокнуць на 10-сантыметровы бардзюр, але даволі шырокі, не паўсюль на ім праедзеш. Гэта выключна вулічны варыянт. А мой можа замяніць і хатні вазок. І пра вагу трэба памятаць: наша асяроддзе непрыстасавана пад патрэбы вазочнікаў, таму лепш браць лягчэйшы варыянт.

Вазок амерыканскі нямецкай зборкі, але набывалі мы яго ў Літве. Як высветлілася, гэта мела вялікае значэнне, бо вырашаць тэхнічныя праблемы даводзіцца ездзіць у Вільню – добра, што гэта ўсяго 100 кіламетраў.

– Якія высновы ты вынесла з кампаніі? Ці спадабаўся табе гэты досвед?

– Я зразумела, што талака – гэта здорава. Але любы краўдфандынгавы праект шмат дае і шмат адбірае сілы. Патрэбны нейкі час, каб аднавіцца і пайсці далей. У той самы час, у працэсе краўдфандынгу разумееш, што ёсць шмат цікавых праектаў, да якіх сам хацеў бы спрычыніцца і дапамагчы: “Амерыканка”, фонд “Геном”, “Клуб 5000” і іншыя. Я дапамагаю інфармацыйна і рублём, наколькі гэта ў маіх сілах. Калі кожны крышачку дапаможа, можна вырашыць вялікую праблему. Не думаю, што яшчэ раз я адважуся на такі праект адносна сябе. Я хацела б дапамагаць сама.

Чтоб доехать от Слободы до Сморгони, нужно пройти полтора километра по почти незаметной тропе через лес к грунтовке. Здесь останавливается автобус Сморгонь-Ябровичи, билет стоит 1 рубль 12 копеек. Когда денег нет, Ананий идёт 11 километров пешком по безлюдным полям и лесам через заброшенные ядерные шахты.

В лучшие времена в Слободе было 28 домов. В 90-е люди стали уезжать, старики умирали, срубы продавали. Дом на перекрёстке в соцветиях морковника тоже скоро поедет в Клиденяты – к староверам, перебравшимся ближе к цивилизации.

– Нас называют поморцы, наши корни с берегов Белого моря, Архангельская область, – рассказывает Ананий о зарождении поселения. – А сюда пришли в 1704 году, когда были гонения на старообрядцев. Четыре брата – от них наш род, фамилия их настоящая Новиковы, но они взяли другие, чтоб не идти в рекруты. Эти земли уже были выкуплены богатыми латвийскими староверами. Братья договорись с ними и построили здесь деревню. Занимались своим ремеслом – работали с деревом. Славились на всю округу, никто такого не делал, брали заказы и на рынок возили продавать. В советское время даже соседние колхозы тайно покупали у нас колёса и сани. Я уже этим ремеслом не владею. По мелочи могу что-то сделать – косовьё, грабли, а бочку, например, уже нет.

Мой дед был в деревне самым богатым. Здесь речка протекала когда-то за склепом, в сторону речки все поля принадлежали моему деду. За это и отсидел 8 лет в Минске на строгом режиме, в 46-м году посадили. Дом забрали – школу сделали, – землю, инвентарь, 12 лошадей.

Дед ненавидел коммунистов. Я, когда из школы приходил, прятал пионерский галстук. Да и вообще в строгости росли. Ни телевизора, ни холодильника – запрет.  В 67-м литовцы свет в деревне проводили – дед революцию устроил. «Бесовское создание», – говорил.

Жизнь вертелась вокруг церкви. У нас стояла деревянная на той стороне деревни, мой дедушка звонил, и меня туда поднимал, на колокольню. В 69-м её разобрали по приказу, но только с третьей попытки. Здесь все мужики охотники были, все с ружьями, выскочили – никого из сельсовета не пропустили. Потом приехали из района, им тоже: «Грех на душу возьмём, но не пустим». Райком обратился в Гродно и оттуда дали ЦУ. Как-то вечером играли мы на улице – смотрим, на дороге большие машины, три штуки. Остановились – солдаты высыпаются. Мы не поняли, в чём дело, потом увидели – два «козелка» за ними идут: приехали из самого Гродно. Тут же собрались женщины – в слёзы, в крик. А сзади уже трактора и бульдозер подъезжают. Солдаты стали цепочкой, за руки взялись. Представитель из области сказал жителям разобрать иконы, книги. Сначала сорвали купол, потом разобрали остальное. Отвезли в сторону Крево, построили клуб в какой-то деревне, но он через две недели сгорел. Приезжали в Слободу из уголовного розыска выяснять, думали, что кто-то из наших. Но это была просто случайность.

Фундамент, оставшийся от старообрядческой церкви

С тех пор стали молиться в нашем доме. В прошлом году, кстати, ему исполнилось сто лет. Наши умели строить, знали какое дерево выбрать. Крепкий, посмотрите какой пол. Здесь немцы босиком танцевали в Великую Отечественную.

Моё поколение общалось с коренными, ходили в школу, дружили. А поколение моего деда католиков не очень-то любило. Жениться с ними было строго-настрого запрещено. Поэтому женились даже на двоюродных, чтоб просто сохранить веру. Мать моя из Мостища, Воложинский район. Раньше как знакомились? Там староверы, тут староверы. Жеребца запрягли, приехали. 13 детей было, 4 брата, 7 девчат. Спрашивают отца:

– Ну, какую выбирать будешь?

– Эту. Как зовут?

– Настя.

– Одевайся, садись в сани.

Жили с семьёй в этом доме – его вернули после реабилитации деда. Держали овец, вот на фото мой дед Тимофей со Скроботовым Лефантием в дублёнках из овчины. Ходили на охоту – вокруг леса, живности разной. Они и сейчас ей наполнены, постоянно встречаемся, но охотиться мне нельзя.

Сто пятая статья Российского УК. Звучит страшно: «Убийство». Подрался с наркоманом, он затылком упал, закрытое кровоизлияние. Я скорую вызвал, но 15 минут – и всё. Почти 13 лет, Калининградская область, посёлок Славяновка.

В “четырёхлетку” я ходил в соседнюю Мелевщину. А 10 классов уже в Сморгони оканчивал в третьей школе. Учиться после окончания не хотел, хотел сразу деньги зарабатывать, и дядька забрал меня в Минск. Устроил на стройку, я сдал на третий разряд каменщика и оттуда ушёл в армию, служил  в роте почётного караула в Германии. После женился в Минске, два сына-близнеца – они каждое лето здесь гостили. Священник Кудряшов их тут крестил – тот же, что и меня в детстве. Я ездил в Якутию на заработки, строил хотоны – фермы на их языке – для коров. В 91-м расстались с женой и я переехал в Слободу к родителям. Работал лесником года три. Потом познакомился с женщиной в электричке, ехал из Минска от сыновей, разговорились. Она оказалась калининградкой, уехали вместе туда, где со мной и случилась вся эта история. А город красивый, очень его полюбил, но мне туда уже не попасть.

Соседский сад, за которым следит Ананий

Пока сидел, в 2007-м умер отец. Когда освободился в 2014-м, мама была в Белковщине в доме престарелых. Я забрал её оттуда, но она мало после этого прожила, через полгода умерла.

Сейчас один тут остался. С братом покойным и соседом – он приезжает периодически из Ошмян – восстановили колодец. Его ещё немцы копали в Первую мировую. Интересно, что вода в нём не убывает, сколько б ни взял – постоянно на одном уровне в два кольца. Здесь всего пять колец, а у меня во дворе – 37. Ведро с дырочкой – это я специально повесил. Было хорошее, но шла уборка колхозного урожая и не стало моего ведёрка. Стащили.

Ещё у нас немецкий “гусак” стоял. Но в том году косилку об него сломали, поэтому трубу откопали и обрезали. Качаешь – трубочка толщиной с палец, но напор воды бешеный был. Опускали проволоку – метра четыре с половиной – уже и вода. Немцы знали секрет.

Раньше в деревне и колонка была. Там дальше водонапорная башня. Но делали ремонт, ребята были немного подшофе – и всё, не работает. Теперь мне водичку на тракторе по вторникам привозит ЖКХ. Если откажусь – соседней деревне тоже могут концы обрубить – у них-то нет колодцев.

Работы в округе нет, Ананий перебивается случайными заработками. Кому покосит, за животными посмотрит, но тяжёлую работу выполнять не может: сколиоз второй степени, болит спина. Нерегулярные заработки случаются и натурпродуктом. Кто-нибудь даст кусок свежины – Ананий опускает её на верёвке в колодец на 37 колец, который выполняет роль холодильника. Обычный сломался, мастер оценил ремонт в 170 рублей.

– Я уже «белый дом» штурмовал полтора месяца, потом обратился к своему участковому, тот – к начальнику милиции, но он сказал: «Что ж мы можем сделать? Предпенсионный возраст, молодые не могут устроиться».

Был вариант на «атомку» дворником за 4 миллиона. Но там замахали руками – стратегический объект, куда мне? Я сразу в открытую говорю, что да как в моей биографии. А какой смысл скрывать? Всё же можно сейчас по компьютеру пробить. Скажу – сразу улыбка у людей с лица исчезает.

На бойню устроился грузчиком, но ненадолго – шесть месяцев всего. Четыре машины по 18-20 тонн раза три в неделю. Сгребаешь в охапку – несёшь на крюк. Тяжело было, но терпел. Плюс полставки ещё – шкуры коровьи засаливал. Почти пять лямов в итоге выходило, хоть приоделся, пожил.

У Анания нет телевизора, единственный источник новостей – радио. Все свои – на единственном в районе старообрядческом кладбище. Мать, отец, брат, племянник. Ближайшая Мелевщина тоже вымирает – осталось три человека.

– Поговорить с кем – роскошь. Вы приехали – уже событие. Кот вот компанию составляет. А живность держать – капитал нужен. Огород сажу. Лук, морковь, чеснок, свекла, редиска по второму заходу уже, огуречики, помидорки, клубника. Вот сегодня автолавка пришла – взял хлеба в долг. Перебиваюсь.

Сперва семья жила на улице Богушевича – частный деревянный дом по левой стороне улицы, который строили староверы. Старовером был муж Ларисы Карповны, в 52-м он сбрил бороду и уехал с хутора в город с молодой женой-иноверкой.

– Мама окончила училище и поехала работать по распределению в Трабы, – рассказывает дочь Ларисы Карповны Наталия Ильинична. – В тех краях было много староверов, нравы строгие, бороду сбрил – не признают; там и познакомилась с папой. Но дом на Богушевича нам всё же помогли построить – приехали родственники с хутора – отец и два брата, все бородатые. Купили сруб, сделали сначала одну комнату и там жили, пока доделывали вторую часть дома. Готовили на керогазе, керосин для него покупали в магазине, где сейчас ТЦ «Стиль». Потом он стал хозяйственным, а керосин начали продавать на месте «китайской стены», ближе к концу дома.

Папа умер в 78-м, было тяжело, мама искала с кем бы обменяться и через год мы переехали в эту квартиру. Обменялись – мама стала плакать: там течёт, там течёт. «И вам ничего не останется, а так дом был бы» – причитала. Мы с сестрой говорили: «Главное, чтоб тебе хорошо было». Летом на Богушевича лучше, конечно, – речка, простор, а зимой – дров наруби, натопи. А мама у нас была белоручкой, папа к работе её не допускал. Шифер купили подержанный – у нас тогда гонтой была крыша покрыта. Кто папе помогал крышу перекрывать? Я. Маме не разрешил. Или дрова пилить. Мама идёт помогать – через 10 минут бежит: папа прогнал. А меня не прогонял – и огородом занимались тоже мы с папой.

Мама, наверное, в тётю Олю пошла, родную сестру своей матери – бабушки Агафьи. Тётя Оля была очень деликатная – нигде не работала, ничего не заканчивала, жила у порта Пхов на Припяти. А бабушка была младшей в семье, есть фото, где она в белом кружевном платье – кто мог подумать, что у неё будет самая тяжелая судьба? Родила троих, но третьего ребёнка муж не застал – пропал без вести по дороге из германского плена домой, уже после освобождения американцами.

А прадедушку расстреляли в 37-м. Он в Питере служил, женился там на своей, на беларуске. После революции вернулся к себе в деревню, где его арестовали как слишком грамотного. «Много читаешь», – так и сказали.

Мама была таким человеком – ей ничего не надо. Мы говорим: «Мама, ведь удобнее, чтоб буфетик на кухне стоял». Нет. Или кресло-кровать – лучше же его поставить в комнате с телевизором, но стояло оно в спальне, где никто им не пользовался.

Переехали сюда со старой мебелью, ничего нового не покупали. Единственное – в тресте я позже выписала тумбочку под телевизор. Сестра пыталась повесить люстры – не прошло, только лампочки Ильича. Один раз в квартире был сделан ремонт, в 79-м году – на этом всё. Цветы здесь все из моей квартиры, у мамы никогда не было таких излишеств.

В диване до сих пор хранится несколько видов обоев. Мы с сестрой покупали, а мама всё складывала в диван. Причём это не просто покупалось – всё надо было достать. Но маме это не нужно было. Она и в очередях никогда не стояла, даже во времена талонов. Однажды только помню, как на пенсии уже она сходила за хлебом – её сбили с ног и чуть не затоптали в толпе. Покупками всегда занимались мы с сестрой. Но мама не была готова даже к помощи – вымыть окна, например, заклеить рамы на зиму. Быт ей давался с трудом: стирка – это прокипятить пару тряпочек в зелёной эмалированной кастрюле, целый день на маленьком огне. Уборка – кусочком марли весь день мыть пол. Так и жила.

Как-то мы с большим трудом достали секцию. Здесь ничего не было, а в Вильнюсе было; подруге кто-то подогнал машину, мы поехали, купили. И что? Долгое время она стояла на кухне в нашей с мужем квартире, потом отдали кому-то на дачу, потому что мама отказалась наотрез.

Единственная вещь, на которую она согласилась, – это ковёр. Раньше над кроватью висел другой – маленький красный – мы за ним на очереди стояли долго, помню. А этот купили на рынке с сестрой в 90-е годы. Зарплату получишь «пятёрочками», несёшь в пакете, а тут ковры. Их развешивали на заборе у маленького рынка. Принесли – мама, на удивление, не протестовала.

В квартире всегда был идеальный порядок: газетка к газетке, на полу – учебник по марксистской философии – чтобы дверь не портила стол, ногами не шаркать, табуретку на место – на протёртые ножками за десятилетия четыре проплешины на крашеном полу. В квартире ничего не выбрасывалось. Сохранились даже тетради 49-го года студентки мозырской акушерской школы,

где раствором на основе кокаина рекомендуется лечить насморк и зубную боль, гастралгию уймёт настойка опия, при желчных камнях и остром колите поможет он же, но в форме экстракта, а при неукротимой рвоте во время беременности рекомендуется раствор на основе гидрохлорида кокаина – по 1 столовой ложке 3 раза в день.

Лариса Карповна работала акушеркой в сморгонской больнице. В шкафу – шесть платьев, на шкафу – чемодан, с которым ездила на родину в Скрыгалов, стопки журналов «Роман-газета», «Советский экран» и «На экранах», пустые флаконы от ланкомовских духов «Sikkim» и советских «Лель» и пустая коробочка от пудры «Ландыш». Ей было 85.

БОДРЫЕ

СМОРГОНЬ-КЛИДЕНЯТЫ-ПЕРЕВОЗЫ-РЫБАКИ-МАРКОВЦЫ-ПИЛЬЦЫ-ЖОДИШКИ-СКАЛОДРОМ-ДУБОК-СТАРАЯ РУДНЯ-ГОЛУБЫЕ ОЗЁРА-СМОРГОНЬ

Протяжённость 78 км

Часовня в Дубке

От Клиденят лесными дорогами едем вдоль обрывистого берега Вилии до лесной деревни Перевозы. Велодорожкой возвращаемся ко въезду в город и через бывшую мельницу, лесом, – снова к Вилии, к «Дубам», до Рыбаков и Марковцев с кладбищем солдат Первой мировой по правую сторону от деревенской дороги. Дальше по лесу вдоль левого берега Вилии, через Гаравишки и Пильцы, объезжаем Жодишки.

Едем через лес, сворачиваем к искусственному скалодрому, построенному на Белой горе в 90-х. От него – через лесную деревню Мель к Тупальскому мосту, дальше – Ошмянец, отттуда – в Дубок с деревянной часовней без электричества, где служба отправляется раз в год – в первое воскресенье июля. За деревней вдоль берега – ещё несколько достопримечательностей: часовня-усыпальница, «Родник у богини», брама. Вскоре после Дубка сворачиваем вправо от Вилии и едем лесами к Старой Рудне, дорогой через лес захватываем сразу три лесных озера и возвращаемся в Сморгонь через Новую Рудню, Светляны и Шематово.

СМОРГОНЬ-ЖОДИШКИ-КОЗЯРНИКИ-ЛЫЛОЙТИ-ЗАВИДИНЕНТЫ-СВИРЬ-ВИШНЕВО-МАЛИНОВАЯ-ДУБАТОВКА-СМОРГОНЬ

Протяжённость 87 км

Постройка XIX в. на хоздворе Гюнтеров в Добровлянах

Из Сморгони направляемся в Жодишки, в которых, как в Греции, всё есть: костёл XVII века с действующим органом, отлично сохранившиеся бровар и бывший иезуитский коллегиум, действующая старая мельница и захватывающие дух прибрежные ландшафты. За Козярниками, ближе к Селятичам, можно взглянуть на остатки железнодорожного моста через Вилию (полевая дорога налево между поворотами на Козярники и Селятичи). Катимся по асфальтной дороге до Лылойтей, за ними выезжаем на грейдер и сворачиваем направо в Добровляны. Устраиваем квест по поиску остатков дворца Гюнтеров и уникальных для Беларуси зарослей кирказона в некогда знаменитом парке (ориентир – придорожный крест в жерновах между двумя прудами), прогуливаемся по брусчатке к бывшему хоздвору, где сохранились внушительные строения из красного кирпича и отправляемся по грунтовой дороге через Завидиненты в Свирь.

Там можно подняться на городище, откуда открываются отличные виды на озеро и посёлок с костёлом, старообрядческой церковью, корчмой и сохранившейся рядовой застройкой. Затем выбрать кладку по вкусу и, искупавшись, отправиться в обратный путь через Вишнево (костёл Святого Тадеуша), Малиновую (отдохнуть у пруда с кувшинками) и Дубатовку (немецкие доты времён Первой мировой войны, католическая часовня). От Свири до Мизуличей, надо сказать, предстоит нелёгкий участок по грейдеру. В знойные выходные, чтобы не катить в клубах пыли, можно объехать его, свернув за Свирью направо к Хотилкам и через Хведевичи и Михневичи выехать в Мизуличах.

СМОРГОНЬ-ОСИНОВКА-КРАСНОЕ-ГОЛЕШОНКИ-ХВЕЦЕВИЧИ-СЛОБОДА-ПОНАРКА-АСАНЫ-КРЕВО-НОВОСПАССК-СМОРГОНЬ

Протяжённость 62 км

Новоспасск

Из Сморгони – в Осиновку, затем – в Красное. Через лес и живописные поля выезжаем на грейдер к Голешонкам, снова поворачиваем направо к Сазонам и Хвецевичам и вверх по полям направляемся в исчезающую старообрядческую Слободу с высоченными липами и резными оконными ставнями. Соседняя Мелевщина, Тижишки и Понарка. В Полторовщине и Асанах – кладбища времён Первой мировой, на первом  – внушительный памятник немецким солдатам с взлетающим орлом. Дальше держим путь в Крево, где помимо руин замка можно прогуляться к Юровой горе, некогда бывшей языческим капищем, полюбоваться оттуда на холмистые пейзажи, затем подняться к ветрякам, оттуда полями – в Новоспасск, к руинам храма XIX века, и, не крутя педали, по асфальтному склону – в Сморгонь.

ROMANTIC COLLECTION

СМОРГОНЬ-ШУТОВИЧИ-ЗАЛЕСЬЕ-КОТЫ-СИНЬКИ-ДОВБУЧКИ-НОВОСПАССК-СМОРГОНЬ

Протяжённость 45 км

Парк в Залесье

От Сморгони до Залесья едем через Шутовичи и Перебновичи, минуем небольшой грейдерный участок и оказываемся в Залесье со старым парком и усадьбой М.К.Огинского. Гуляем по музею, перекусываем горячими круассанами в дворцовом кафе и отправляемся в Синьки, в 300-х метрах от которых – деревня Довбучки, где находится старое татарское кладбище. До 90-х годов тут ещё стояла мечеть, сейчас от неё остались лишь ступени, ведущие в мужскую и женскую части храма. Из Довбучек – полями через ветряки к руинам церкви в Новоспасске и оттуда – в Сморгонь.

СМОРГОНЬ-БОЛЬШАЯ МЫССА-СЕЛЕЦ-СИНЬКИ-БАЙБЫ-СМОРГОНЬ

Протяжённость 44 км

Ветряки у Черкасов

Через Василевичи (водяная мельница 1887 г.) едем в Большую Мыссу, где некогда находилась усадьба Букатых, разрушенная в годы Первой мировой войны. С тех времён остались немецкие фортификационные сооружения, которые местные до недавнего времени использовали в качестве погребов. Сейчас бетонные подземелья пусты, по ним можно побродить с фонариком и, выйдя на свет, направиться грунтовой дорогой в сторону Богушей. Перед деревней вас ждёт нелёгкий, но короткий участок по бездорожью – ориентируйтесь на правую сторону лесоповала. Дальше – поле с едва намеченной дорогой к Богушам. В награду получаем живописную тополиную аллею и открывающийся оттуда вид на православный монастырь. Далее по брусчатке доезжаем до трассы, пересекаем её и поднимаемся в поля, сошедшие с известного скринсейвера Windows XP. Доезжаем до Сельца, сворачиваем налево к Черкасам, просёлочными дорогами выезжаем на грейдер, который приведёт к довбучскому татарскому кладбищу из предыдущего маршрута. Дальше – Синьки, Коты, Кевлы и Байбы с остатками каменных построек, сохранившихся от усадьбы Милевских.

СМОРГОНЬ-ОСИНОВКА-СТУДЕНЕЦ-КУШЛЯНЫ-КРАПИВНО-ГАУТИ-ОСИНОВКА-СМОРГОНЬ

Протяжённость 43 км

Усадьба Ф.Богушевича в Кушлянах

Отрезок Сморгонь-Слабсны – асфальтированное покрытие, дальше придётся потрястись по грейдеру в гору до Студенца. Здесь сворачиваем направо и наслаждаемся живописными холмами и далями до Кушлян. Посещаем усадьбу-музей Ф.Богушевича. И возвращаемся – вдоль рудишковского водоёма к Желигово, Крапивно, Гаутям и – вновь Осиновке.

FAMILY STYLE

СМОРГОНЬ-ЗАВЕЛЬЕ-ТРИЛЕСИНА-КОЛПЕЯ-ОРДЕЯ-ЯГОДНОВО-СМОРГОНЬ

Протяжённость 33 км

Лосиная кормушка в Трилесинском лесничестве

Лесной маршрут по Трилесинскому заказнику. По велодорожке до моста, через дачный посёлок Завелье на берегу Вилии, по лесным дорогам и тихим деревушкам – Трилесине, Колпее, Ордее, Ягоднове, Хавстам. Привал у лосиной кормушки (беседки?), через несколько сотен метров – лесное немецкое кладбище. Дальше – к Укропинке и возвращаемся в Сморгонь.

СМОРГОНЬ-ОРЕХОВКА-ЗАТИШЬЕ-ЛИСИЧИНО-БЕЛЕВИЧИ-КОРЕНИ-СМОРГОНЬ

Протяжённость 23 км

Лисичино

Через Ореховку направляемся к изолированному от шума Затишью, дальше через лес – в Лисичино, выезжаем на дорогу к военной части, сворачиваем направо к Матюлянам, проезжаем через водоём в Белевичах и через Корени возвращаемся в Сморгонь.

СМОРГОНЬ-РЫБАКИ-НОВАЯ РУДНЯ-ГОЛУБЫЕ ОЗЁРА-СТАРАЯ РУДНЯ-ОЗЕРО РЫЖЕЕ-СМОРГОНЬ

Протяжённость 47 км

Озеро Рыжее в Заозерцах

Маршрут по пяти озёрам. С улицы Синкевич выезжаем на дорогу к Рыбакам, через Марковцы попадаем в Новую Рудню. Здесь начинается ландшафтный заказник Голубые озёра и здесь же – первое озеро в маршруте. Дальше по лесу – ещё три, выбираем по душе для купания и направляемся в Старую Рудню. Оттуда – в  Заозерцы, где находится Рыжее озеро, и лесной дорогой возвращаемся через Белевичи в Сморгонь.

*Благодарим Алексея Сабельникова и Александра Паршукова (Tventin) за помощь в составлении маршрутов. Заглавное фото – Tventin

Спевы па нябожчыках – традыцыйная частка пахавальнага абраду, якая яшчэ захавалася ў правінцыі, але паціху знікае. Звычайна спевакі – людзі пенсійнага ўзросту, маладыя сярод іх – рэдкасць. Пра пахавальныя спевы мы паразмаўлялі з апошнімі смаргонскімі захавальнікамі традыцыі.

1

Яніна Блажко, 94 гады

Цяпер няма такой моды, а раней часта пяялі. Як Юр’я, 23 кветня, тады ж лезем, каб дзе вышэй. На дрэвы, ці свірны былі з балькончыкамі – дык на балькон на гэты. Пяём звысока, вескай сабраўшыся. Чуем – там Паляні пяюць, там – Будзілкі, там – Хацілавічы. Я праваднічая заўсёды была – гэта значыць, за мной пяялі. Як ішлі вёскай на вяселле – такі закон быў – пяялі. Цяперака помню гэтыя песні як праз туман. І вясельныя, і па нябожчыках.

Enlarge

.

Павучок па небу йдзець,
Павучынне ў дом падзець,
Марыйка за стол ідзець,
Мамачцы да ног падзець:
'Мамачка родная,
Блаславі мне сцежачку,
Сцежачку мяцёную
Дзіцяці радзонаму,
Сцежачку таптаную
Дзіцяці каханаму'.
А ў нядзельку раненька
Сонца з неба коціцца,
А мамачка родная
Ў Пана Бога просіцца:
'Ой, Божа-збавіцелю,
Пусці мяне на вяселле.
Я ў хатку не пайду,
Пад аконцам пастаю.
Пад аконцам пастаю,
На сіротку пагляжу,
Ці стройна прыбраная,
Ці шчыра благаслаўленая'.
Убраная, як панётка,
Бласлаўлёная, як сіротка.

1

Мне было гадоў шаснасце, як начала па пахаронах пяяць. Не адна – з дзяўчатамі. Сястра мая Юзэфа была і Грышчыха. Дзе хто ідзе спяваць па нябожчыку – кажуць: “Прыдзіце памажыце”, і мы ідзем у похараны. Так і прыладзіліся. Перш не плацілі, гэта после можа хто кофія баначку купіць і платок на галаву. Толькі кармілі.

Неяк было песеннікаў многа. Антося Шчэрбачава хадзіца пяяць, Франук Крыстынін, Юлісь Якубачкаў – мой бацька хрышчоны, Болюсь Мізулаў, Рэня, Антося, Амэльця Янчыкава, Сабіна Лявонава, Алёшчыха, Фалевіч дзядзька Юзюк – татаў брат.

І тата наш пяяў. Вясёлы быў чалавек: на Ганны ў Жодзішкі паедзе, вып’е, пакладзем яго на калёсы, і ён усю дарогу песні па нябожчыках галосіць. Ці сястры сына забілі дзецюком у Выгаленятах. Тата мувіў-мувіў, пяяў-пяяў па ім, а тады на канцы – “Нех бэндзе похвалёны Езус Хрыстус”.

Надта добра, што цяпер водкі няма на пахаваннях. Бо нап’юцца – ракам выходзяць. Як хавалі Янушкевічыху, нейкая водка была “Алеся”. Пяялі-пяялі – як наалесіліся, прыйшлі вечарам за стол, дык пяяў ужо Зыгмонцік – тады за Зыгмонцікам усе пяялі. Да адной павернецца – тая крычыць, да другой – крычыць. А назаўтра ня села ніводная – ахрыплі. Мы з Зыгмонцікам удваіх і дапяялі, бо я не піла.

Цяпер дык скора і хаваюць. Сусед учора памёр, а сёння паўдванаццатай і паправадзяць. А перш жа ж две начы начаваў нябожчык у хаце. Пяялі адзін вечар, цэлы другі дзень і назаўтра дзень. Я з ксёнжкі пяяла, а цяпер ужо новыя песні, павыпісываныя, і па-руску, і па-беларуску. Пяяла, пакуль магла. Не стала магчы – не пайшла. Тады Гэня стала хадзіць, мяне замяніла. Зараз ужо не будзе каму: гэтыя паўміраюць, а новых няма.

Размова Яніны Блажко з дачкой Тарэняй:

– Ну як там пяюць? Чуваць хоць троху?
– Чуваць. Галюня добра пяець.
– Кінулася б і ты там. Тожа ж голас нічога маеш.
– Можа, каб якія брындушкі. І тое – цяпер ужо няма хэнця пяяць.
– А Марыся ж Рагачова такая ж ахотніца. Пяець?
– Пяець. Кажуць: “Марыся, ты не так цягнеш”. “Слухай, як хачу, так пяю”. 

1

Чэслаў Курчэўскі, 58 год

Першыя разы дык плакала. Людзі плачуць – і я плачу, а патом прывыкла. Толькі па маладых плакала, па старых ужо не. Як што – дык валідол піла ці карвалол. На адных пахаронах палучыла гэту во трасуху. Маладая жэншчына, 40 гадоў, ну такая красівая!.. Балезнь у яе была – пяць дней сядзела ў кустах, каб смерць сабе зрабіць. Дзепрэсія. Дачка такая красівая, сын такі красівы, у кварціры такая красата, мужык усё: “Красавіца мая, красавіца…” Такая стройная, так я спужалася, так сплакалася, што стала трэсціся пасля таго.

Я прывучылася – мне і хацелася ўжо пяяць. Не тое, што хадзіць па похаранах – проста я пяяць любіла. І между людзьмі заўсягды, не сядзіш дома. То ў касцёл, то на кладбішча – всегда заняты. А то ляжыш адзін, самае страшнае – гэта ляжаць. І песні стала забывацца.

1

1

Альбіна Кляпацкая, 82 гады

Тата мой пяяў у Шутавічах. Збіраліся па 12 чалавек, спявалі і грошы не бралі. Я, як на хор стала хадзіць, пяяла разам са Стасяй і Аняй Кубліцкай. Кубліцкая ў ларку касцельным прадавала, памярла ўжо, мы і па ёй пяялі. Цяпер хор разляцеўся, і арганіст сышоў, і жонка яго.

Цяплом трошкі меней паміраюць, а зімой дык было шмат. Я пачці не пяю ўжо, здароўя няма. Хто ў Смаргоні пяе – дык гэта пан Чэслаў з Чапаева. Ён прайшоўшы Вільню-Трокі. Такі католік, што свет не знае! Граматны, як ксёндз.

Размова Альбіны Кляпацкай з Чэславам Кежунам: 

– Пан Чэслав, добры дзень! 
– … 
– Як здароўе? 
– … 
– У Сукневічах адпяяў? Мяне ж бралі, але я ў касцеле на восем была,
не дазваніліся. 
– … 
– А Рэні чаму не пазванілі? 
– … 
– Ну, яе трудна злавіць, трудна. 
– … 
– А хто там, малады ці стары? 
– … 
– А божа ж мой мілы!.. 
– … 
– Але ж адпяяў жа ж. 
– … 
– Ну, дзякуй богу. 

1

Чэслаў Кежун, 89 год

Я мог даўно спяваць, яшчэ ў сябе на радзіме, на Астравеччыне. Засцянэк Воронка – я адтуль. Мой дзед па мамінай лініі, мама з сёстрамі – усе спявалі па нябожчыках. Але 40 год бухгалтарам, з іх 30 – галоўным. Нельзя было. Мог бы і дырэктарам стаць, але не хацеў у партыю ўступаць.

Я з першага класа ўдзельнічаў у пастаноўках. У 41-м годзе наша школа ў Астравецкім раёне заняла першае месца сярод хораў. У нашым рэпертуары былі польскія, беларускія, рускія, украінскія і нямецкія песні. Голас з маленства меў.

Быў такі случай, я спяваў на Вілейскай, утраіх мы былі. З Мінска прыехаў нейкі сваяк, бачна, знакаміты. Ён слухаў, як мы вечарам спявалі, потым слухаў нараніцу, потым – пасля пахавання, за абедам у “Спадары”. Пад самы канец падыходзіць да мяне: “Сколько вам лет?” “85”, – кажу. “Если б вам было 60, я позвал бы вас в свой ансамбль”. І ўвогуле, дзе ні пайду – усюды хваляць. Ня ведаю – ці заслужана? То называюць Лешчанкам, то Кабзонам. Апошняе, што чуў, – “смаргонскі салавей”. Але кто сам себе хвалі, нех го Пёрун спалі, як кажуць.

“Ostatni raz już żegnam dom rodzinny”, спявае Чэслаў Кежун

1

У нашай дыяцэзіі іздалі спецыяльную кнігу, 152 песні толькі па нябожчыках. І з Мосара кніжачку з песнямі погжэбовымі купіў, яшчэ ксёндз Юозас Булька-нябожчык выдаваў. Тут 22 пытанні з адказамі, калі хто не знае, як праводзіць пахаванне. Бывае ж, людзі нават не ведаюць, як рукі нябожчыку скласці. Я прыходжу і гляджу, ці правілільна. Калі не – кажу памяняць. Бо калі трэба перажагнацца – не будзеш жа левай рукой, якая зверху ляжыць.

Яшчэ дадам некалькі маментаў. Па-першае, смаргонскія новыя могілкі начатыя не так, як трэба. Як іх начыналі, не было ні ксяндза, ні бацюшкі. Трэба хаваць людзей нагамі на ўсход, а ў нас наадварот. Калі Езус нарадзіўся, зорка з’явілася на ўсходзе і прывяла ўсіх да стаенкі – вось чаму. Ці як хаваюць мужа і жонку побач, жонка павінна быць па правую руку – як ішлі да шлюбу. Потым: не трэба на помніках пісаць імя па бацьку. Бог разбярэцца. Ці яшчэ смешна: пенсіянер сам купіў сабе памятнік перад смерцю, а там ужо пішуць: “Памёнтка од дзеці”. І фатаграфій не трэба. У маёй жонкі Матка Боска Востабрамска, у мяне – Найсвентшэ сэрцэ пана Езуса. Быў бы гэта малады чалавек – тады яшчэ можна. А так – на каго там глядзець?

Хацеў бы, каб на маім пахаванні таксама спявалі, толькі ці будзе каму? Добра было б, каб Альбіна, але яна ў апошні час адмаўляецца. Нядаўна ледзь угаварыў паспяваць на Якуба Коласа. У Польшчы толькі на вёсцы яшчэ спяваюць, у горадзе ўжо не. Траурная музыка ўключаецца – і ўсё. Лічыцца, што спеў – гэта ў два разы большая малітва. У іншых раёнах ёсць людзі, якія запісваюць такія спевы на магнітафон ад пачатку і да канца. Потым можна ўключыць на любым пахаванні – няхай лепш так, чым проста музыка.

Сначала был небольшой палисадник – пионы, сирень, маки, ирисы, лилейник, дельфиниумы, флоксы – как у всех. Потом – выложенный камнями и дёрном водоём объёмом с ведро и привезённые с Кальварийского рынка Вильнюса первые розы, зачахшие от неумелого ухода. В ходе экспериментов сад постепенно отвоёвывал территорию у огорода и в итоге расположился на шести сотках земли. На эксперименты Александру вдохновляли частные сады из журнала «Вестник цветовода».

– Там не обсуждалось выращивание красивой настурции или рассада бархатцев, – рассказывает Саша. – Журнал был интеллектуальный, статьи печатались не только на садоводческие темы. Если темой номера берётся, к примеру, сирень, то она будет не только в ландшафте, но и в искусстве – литературе, живописи. И, конечно, много фото хороших садов. Там, например, я впервые увидела сад известного ландшафтного дизайнера Людмилы Белых.

Сашин сад вскоре также оказался на страницах журнала – сначала отмеченным жюри конкурса «В поисках райского сада», а через пару лет – в роли победителя, которому полагалась поездка в Нидерланды с посещениями всемирно известных частных садов.

– Поездка очень расширила сознание. Много всего и сразу увидели в садах Аппельтерна – это выставочное пространство с множеством авторских садов. Побывали и в водных садах Ады Хофман, и в садах Мин Руйс, и в небольших частных садах Амстердама – как раз проходили Дни открытых дверей, когда любой житель города может открыть свой сад для посещения. Это тем интереснее, что ты попадаешь в личное пространство – где-то на террасе обедает семья, тебе машут, стоят коляски, велосипеды – всё живое и для жизни. Таким образом мы попали даже в частный сад мэра Амстердама. Из тех садов запомнился сад Музея Библии, где были собраны все растения, в Библии упоминающиеся.

Больше всего меня впечатлил Сад фантазий ума Хэнка Илмерса. Он создан из предметов со свалок – сад старьёвщика, по сути. Хозяин-флорист делал всё вручную.  Конструкции из ванн, корыт, тазиков сочетаются в композиции с простыми растениями, и вещи таким образом проживают свою вторую жизнь.

С лилейниками, горянками и кровохлёбками, провезёнными контрабандой в ручной клади, Александра вернулась в Сморгонь и устроилась на работу ландшафтным дизайнером в ЖКХ. С тех пор для покраски городских элементов типа скамеек и перил стали использовать сурик – Саша сумела довести до городских властей, что это важно:

– Тогда начинаешь обращать внимание на главное – на архитектуру, насаждения. А когда перила мостика красят в изумрудный цвет – это выбивается из общего ансамбля. Или когда скамейка разрисована в полоску – это украшательство, гнездо шалашника, который в подобном стиле украшает дом для привлечения самки. В беларусском пейзаже какие цвета? Традиционный цвет состаренного дерева – дизайнеры используют специальную пропитку, чтоб его добиться. Коричневый, чёрный, зелёный, белый, элементы красного. С чем это можно сравнить? Деревенская хата, бусел – от этого можно отталкиваться.

Вообще, работа в ЖКХ – это был опыт, удачный или неудачный – не могу сказать. Мне хотелось изменить городской ландшафтный дизайн в сторону большего использования многолетних растений. У нас же культ однолетников, которых сажается огромное количество. Причём в сморгонской теплице ЖКХ выращивается их меньшая часть. В невероятных объёмах закупаются в различных хозяйствах сальвии, петунии, цинерарии, бегонии для парадных клумб у исполкома – стоит всё это очень и очень дорого. И так происходит каждый год – лето и часть осени растения порастут-поцветут, затем их выбрасывают. Мне выделяли деньги на кустарники, хвойные и многолетники с непременными ремарками «Как это дорого», и в то же время тратили в четыре раза больше на однолетние растения.

– Что движет в этом случае работниками ЖКХ, как ты думаешь?

– Они так привыкли – на площади должны всегда цвести цветы, присутствовать торжественность. Но это прошлый век, советское наследие. Растения как люди – они меняются, стареют. Использование же однолетников – это как продление вечной молодости. Если посмотреть на европейские города – в городском озеленении широко используются злаки – вейники, мискантусы. Это намного дешевле и не так трудозатратно.

– Из задуманного тебе что-нибудь удалось сделать?

– Мне позволили сделать пару цветников возле фонтана, но до конца всё осуществить я не успела – не выдержала прессинга и ушла.

– Прессинга?

– Я несколько раз обожглась на попытках работать в государственных структурах, в том числе и в ЖКХ. Разброд и шатание внутри. Решения меняются внезапно: «Разворачивайтесь, никуда не едем, потратим деньги на однолетники». Очень малая часть людей понимала, что я хочу сделать. Мне давали рабочих, которые с трудом передвигались с похмелья, меня не обеспечивали ни транспортом, ни инструментами. На мои заявления практически не было реакции, невозможно было работать в полную силу, чтоб не думать, например, как отвезти рабочих на объект. Потом я стала возить их на своей машине, кормить, отвозить обратно. Люди не понимали стратегию – зачем я делаю данный цветник в этом году, если он понадобится только через два года на празднование какого-нибудь юбилея.

Я предлагала сажать сосны и ели – всё упиралось в непонимание начальства. Но вот, спустя годы, сосны наконец посадили вдоль улицы Якуба Коласа в микрорайоне Восточный – я рада.

– Кроме сосен чему ещё?

– В последнее время замечаю много новых посадок в городе – туи, кустарники. Правда, они почему-то часто «выпадают». Вот ещё – в городе установили скамейки со спинками. Они ненавязчивые, хорошо смотрятся, удобны. Хотелось бы, чтоб и в парке такие появились вместо нынешних лавок без спинок – они уместны разве что у магазинов и остановок. К сожалению, пока наша городская среда не рассчитана на людей, чтобы те могли прийти в парк на барбекю или поиграть в настольные игры.

– Какую среду ты создаёшь у себя? Расскажи о своём саде.

– Я двигаюсь в сторону «природности». Даю свободу своим растениям, они сеются где хотят, я занимаюсь лишь художественной прополкой. Когда отцветают наперстянки – хожу и рассеиваю их по всему саду. Коровяки сеются сами, они разбросаны столпами по саду и держат композицию. Вейник остроцветковый даёт волну, массивы – это зопник Рассела, лилейники, посконники, шалфей дубравный. Мне нравится, когда есть баланс. В местах, где растения растут давно и заняли всё свободное пространство, нет сорняков.

Люблю использовать живые изгороди для садовых комнат – таким образом я разгораживаю пространство. Это, наверное, желание спрятаться, но, в то же время, всех видеть. По этой причине я никогда не сделаю перед своим домом сплошного забора из металлопрофиля: хочу наблюдать, что происходит за ним.

Я склоняюсь к тому, чтобы не обрезать растения сразу после их отцветания. По мне, стадия умирания – это самое лучшее в саду. Ничего не могу представить красивее, когда на засохших растениях лежат шапки снега. А весной можно всё обрезать и бросить на землю в качестве мульчи.

Я за то, чтоб использовать местную флору. Хотя тоже прошла через этап коллекционирования – покупала всё новое, мучилась, нянчилась с прихотливыми образцами. Теперь мне нравится то, что напоминает природные виды. Я люблю видовые растения – это значит не сортовые. В прошлом году, например, на рынке были куплены лилейники Миддендорфа и Дюмортье, чем я очень довольна.

Перед посадками я просматриваю много литературы. Не с целью скопировать конкретный кусок сада, а чтоб настроиться на волну. И много наблюдаю за сочетаниями растений в природе, чтобы приблизиться к понятию «природный сад».

– В большинстве беларусских садов работают другие принципы. Можешь их проанализировать и выявить тенденции?

– Я научилась принимать то, что люди разные и они делают сады по своему подобию. Но вообще, часто человек, увлёкшись садоводством, проходит разные стадии, первая из которых – собирательство, когда у тебя много растений по одному экземпляру, и каждый ты трепетно лелеешь. Людям кажется, если они накупят много всего по одному, то сразу будет красиво.

Распространённый приём в наших широтах – выкопать в газоне ямку и вставить в неё одинокое дерево или куст. В таких посадках нет логической связи, это всё равно что хаотично расставить мебель по дому без соблюдения законов функциональности и композиции.

В сад можно гармонично вписать фарфор, железо, стекло, камень, дерево. Пластмассовые элементы типа пальм из бутылок не кажутся мне здесь органичными. Из пластика сделаны сугубо утилитарные вещи – шланг, ведро, лейка – мы используем их в обиходе, но не выставляем напоказ. Ярко-зелёная газонная лента, торчащая из земли приводит к цветовому диссонансу.

Может быть, от недостатка средств или от того, что хочется сделать всё самим, наши люди редко обращаются к специалистам. Я уважаю это желание – пройти самостоятельно через все этапы. Но не надо сразу покупать растения. Очень хочется, но не надо. Сперва стоит определиться с тем, где тебе будет комфортно. Если не получается – обратиться к тому, кто сможет помочь. Может быть, и не к одному человеку: своего специалиста найти сложно. Есть масса рекламы с красивыми картинками, а в портфолио – гномики и отсыпки цветным щебнем. Прежде всего нужно решить для себя, что ты хочешь видеть каждый день, выходя на улицу. Сад – это продолжение дома. И важно, чтобы он не отнимал у тебя всё свободное время и не превращал в раба, требуя постоянных прополок, стрижек и подкормок.

– Например? Что может превратить человека в раба собственного сада?

– Например, растения-экзоты, которые в нашем климате не выживают без того, чтоб над ними не трястись. Часто это нежные хвойные, которые горят каждую весну, как свечки. Дальше – газон, который раз в две недели надо косить, регулярно поливать, подкармливать, пропалывать, подсеивать, вычёсывать. А можно расслабиться и не иметь газона. Или обязательный ежевечерний полив. Я практически ничего не поливаю, только если вижу, что какому-то растению действительно плохо в период долгой засухи. Розы, требующие зимнего укрытия, растения, которые нужно выкапывать, рододендроны, однолетники – всё это требует излишних усилий, от которых можно себя предусмотрительно избавить.

– Что ты читаешь, чтоб быть в теме? Где следить за тенденциями тем, кто хочет создавать комфортное пространство вокруг себя?

– Прежде всего, я бы порекомендовала подписаться в Facebook на харьковского ландшафтного архитектора Марину Крячко и московского ландшафтного дизайнера Людмилу Белых. Обращайте внимание на комментаторов – там много интересных людей, связанных с садоводством. Если говорить о мировых именах, то назову нидерландского ландшафтного дизайнера Пита Удольфа – это родоначальник современного течения в садовом искусстве, называемого «новой волной». Сады новой волны – это сбалансированные сады из многолетников с умелым вписыванием в ландшафт. Чтобы лучше понять, ознакомьтесь с его работами – например, с Хай Лайн в Нью-Йорке – парком на заброшенном железнодорожном мосту. И, конечно, из главных рекомендаций – ежегодная выставка цветов в Челси, где можно следить за мировыми тенденциями в садовом искусстве.

«Новая газета Сморгони» была единственным зарегистрированным независимым изданием на территории Сморгонского района. Угловое здание на улице Танкистов, на ступенях – аббревиатура «НгС» – так до сих пор дом №8 значится в памяти горожан. Ромуальд Улан занимается полиграфией в одном крыле здания, второе сдаёт в аренду. Редакция, которая располагалась здесь, занимала все помещения. В 2003-м году штат газеты насчитывал 28 человек.

– Это было в 96-м году, весной, – вспоминает Роман о том, как всё начиналось. – На тот момент я работал программистом в Приорбанке, он находился на втором этаже гостиницы, как раз там, где сейчас редакция «Светлага шляха». С 92-го года я был зарегистрирован как ИП и параллельно занимался тем, что расклеивал рекламные объявления на столбах и информационных досках, вроде «Продаю телевизор, холодильник, квартиру». От этого мой внутренний карман был постоянно запачкан клеем.

Объявлений было много, подрастала новая, динамичная часть населения, люди пытались что-то продавать, может, даже спекулировать и нужна была площадка, чтоб проталкивать этот товар. В «районке» публиковалось по четыре объявления, они были платные и, с точки зрения рекламодателя, это была мёртвая почва. Многие сморгонцы размещали объявления в республиканских газетах, но там был велик риск затеряться. Всё это подтолкнуло меня к мысли, что можно не расклеивать, а сделать общую для всех площадку.

На создание газеты меня подбил Влад Назарочкин, нынешний владелец «Фуджи-центра». «Давай, – говорит, – я тебя профинансирую, помогу с техникой». Идея была проста – газета бесплатных объявлений с купоном. В Минске это уже существовало, а у нас только зарождалось. Такая система: покупаешь газету, вырезаешь купон, заполняешь, отдаёшь – в следующем номере объявление выходит. Т.е. человек, как минимум, покупает два номера газеты.

Мы расклеили листовки с информацией о том, что через три недели появится «Новая газета» и начали через абонентский ящик принимать объявления. Но Влад уехал куда-то в Россию, пропал на несколько недель, а газету уже надо выпускать. И я решил поговорить с Анатолием Анатольевичем Янцем, управляющим банка. Своей техники у меня не было, а у банка были ксероксы А3 и компьютеры. До разговора с Янцем я ночь не спал, мучился – поймёт ли? Наутро рассказал свою идею, объяснил, что мне нужен ксерокс, и предложил взамен бесплатно размещать рекламу Приорбанка на первой полосе. Разговор был сложный, но он согласился – я до сих пор вспоминаю Анатолия Анатольевича добрым словом за то, что поддержал меня.

– Как же начальный капитал? Он был?

– Нет, я ничего не вкладывал, у меня не было ни оборудования, ни капитала, ни офиса, газету верстали в квартире, для приёма объявлений был абонентский ящик №19. Мы начинали с листка формата А4 и для первых номеров просто брали объявления со столбов, а дальше шли по наитию. На первой полосе газеты сообщалось, что издание свёрстано на оборудовании Приорбанка – так продолжалось 9 месяцев. Газета начала окупать себя с первых выпусков, номер стоил полтора рубля, спрос повышался. На тот момент для газеты тиражом до 499 экземпляров регистрация не требовалась. Но каждый тираж был больше предыдущего процентов на 10-15, и через несколько месяцев мы поняли, что надо ехать в Министерство информации. Там мы узнали, что «Новая газета» уже существует в Новополоцке, поэтому мы стали «Новой газетой Сморгони».

После полугода существования издания, к осени, мы купили первый лазерный принтер и первый компьютер. А в ноябре я ушел из Приорбанка: когда тираж перевалил за 500 экземпляров, технологически проще стало печататься в типографии. Тогда же мы поняли, что одной рекламы мало и на первой странице начали появляться информационные материалы – их писала моя первая супруга Наталья Улан. На тот момент она преподавала в гимназии русский язык и литературу, а в остальное время исполняла функции выпускающего редактора.

Первый наш офис находился в здании предпринимателя Владимира Мируты, где сейчас магазин «Катерина». На первом этаже можно было ходить свободно, но на второй уже не подняться – там стояли охранники. И первая должность Миши Богуша, который потом стал нашим дизайнером, была сопровождать читателей в редакцию на третий этаж. Этого требовала система безопасности – издержки 90-х.

В то время Роман не помышлял о маркетинговых исследованиях и не знал о фокус-группах, но активно пользовался научными методами в изучении рынка. Рынок находился на улице Кутузова, там в день выхода газеты Роману удавалось продать треть тиража.

– В этом был огромный плюс – когда лично продаёшь несколько сотен экземпляров, принимаешь объявления, ты чувствуешь атмосферу, получаешь обратную связь и делаешь выводы. Это были идеальные условия для выработки стратегии. Я многое делал сам – дизайн, вёрстку, ездил в минскую типографию. На мне лежало 60-70% функций, но в этом был и большой риск: в 98-м, когда мне предстояло уехать в Штаты, стоял вопрос о закрытии газеты. Мы начали нанимать сотрудников, и первой была дизайнер Ирина Пермякова. В качестве внештатного корреспондента нам помогала Валентина Вешторт – сейчас она работает редактором газеты «Белорусы и рынок».  К этому времени у нас уже было 4,5 тысячи экземпляров и растущие доходы. Редактор районной газеты Александр Лазовский говорил мне: «У вас не может быть столько объявлений, вы журналистов заставляете их писать».

Ещё один базисный подход, который отличал нас от государственных газет, – нас финансировал только читатель, и мы его, в хорошем смысле, обслуживали. Мы не могли не писать о том, о чём он просил. К читателю мы относились очень щепетильно – была обратная связь, постоянные конкурсы, розыгрыши призов среди подписчиков – и была отдача, тиражи росли.

В 99-м я съездил в Штаты и посмотрел на местные региональные газеты. Некоторые идеи мы переняли. Там, например, были ежеквартальные цветные тематические вкладыши – про автомобили, про недвижимость. Мы тоже стали делать тематические страницы – брали какое-то узкое направление и глубоко копали на местном уровне. Раз в квартал – страница о бытовой технике – стиральных машинах, к примеру. Или о туризме – и там же можно дать соответствующую рекламу.

– Зачатки нативной! Сколько, кстати, приносила реклама по отношению к продажам и подписке?

– Треть дохода. Розничные продажи и подписка – примерно по столько же. Подписка – это аванс, а так нам хватало текущих две трети на содержание газеты.

Какое-то время мы существовали в другой реальности – на нас не обращали внимания – ну, играются, мол. Но мы уже начинали писать на животрепещущие темы. В 99-м нас пару раз вызывал «на ковёр» председатель исполкома Ковалёв. Ничего такого – «коммунальные» темы. К чести Ковалёва, он также вызывал и начальника ЖКХ, выслушивал обе стороны. И резюмировал: «Не давайте повода газете так о вас писать».

 – Какое-то время редакция занимала помещение в ресторане «Вилия». Как вы там оказались?

– Это связано с Центром поддержки предпринимательства, была такая официальная структура, мы создали её совместно с Валентиной Вешторт и исполкомом. Там оказывалась помощь предпринимателям, можно было получить консультацию, к примеру, по бухгалтерскому учёту. Под эту структуру исполком выделил нам помещение на первом этаже ресторана, но через полгода нас попросили его освободить – якобы в пользу детского кафе. У нас как раз начались трения с исполкомом, и приближённые к власти люди мне говорили: «Роман, не ищи ничего в госконторах, на тебя снова надавят». К счастью, продавалось здание на улице Танкистов – БелСоюзПечать тоже претендовали на него, но у них не нашлось нужной суммы. За него просили 2000 долларов; для сравнения, двухкомнатная квартира в микрорайоне Восточный в то время стоила 6000 долларов. В 60-70-х в доме размещалась музыкальная школа, некоторые наши читатели вспоминали, как за печкой здесь музицировали. Тут, конечно, печное отопление, нет удобств, но центр города – это решает. Впоследствии нас это спасло: в 2003-м, когда шло открытое противостояние с властями и тогдашний председатель исполкома Юргель приказывал снести здание, нам ничего не могли сделать.

– До этого тиражи росли. Когда был пик? И с чего началось противостояние?

– Пик был в 2001-м, 10 тысяч экземпляров, мы планировали расширяться. Начали выпускать газеты в Ошмянах и в Островце, но продержались недолго. Газета продавалась только в киосках БелСоюзПечати, системы розничного распространения, как в Сморгони, у нас там не было. Начались препоны – с нами расторгали договоры или просто не выкладывали тираж. Привозишь свежий номер в пятницу, а старый ещё лежит: «Не покупают, не продали». Прихожу к киоскёру – оказывается, только накануне им принесли предыдущий выпуск. Кроме того, сложно делать газету в городе, где ты не живёшь и не знаешь, чем он дышит.

Мне кажется, чиновники обратили на нас внимание в 2002-м году. В мае на выставке СМИ в БелЭкспо мы выкупили стенд и позиционировали себя как бизнес. Мы занимались не только выпуском газеты – издавали телефонные справочники, карты, брошюры. Это становилось многопрофильным бизнесом с уклоном в полиграфию. Тогда же, с двух кварталов подписки, мы купили здание под будущую редакцию в центре Ошмян. И они поняли, что надо этого Улана приструнить. Он лезет из кожи вон, пытается в других городах развернуть деятельность, ведёт успешный бизнес. Началось контрнаступление.

Уже к 2001-му году власть заметила, что мы имеем влияние, но всё же предполагался плюрализм мнений. А в 2003-м появилась государственная идеология, тогда же начались откровенные гонения, и два года мы жили под сильным прессингом. Начал падать тираж, БелСоюзПечать расторгли с нами договор, нам отказали в официальной подписке. Я звоню на прямую линию Белпочты, приезжает начальник, смотрит: 5 миллионов в месяц перечисляется за подписку, мы на втором месте в районе после «Советской Белоруссии». «Ничего не понимаю, – говорит. – Почему наша почта отказывается от такого дохода?» Сходил в исполком, после обеда встретились: “Сложный у вас вопрос, мы письменно ответим”. Что тут сказать? Идеология превалирует над бизнесом, над нормальностью.

До этого приходили с проверками пожарники, налоговая, инспекция труда, нашли какие-то мелкие недочёты, мы заплатили штрафы по базовой величине и забыли об этом. Но набралось три замечания и госорганы подали заявление в суд на ликвидацию издателя. «Неоднократное и грубое нарушение законодательства» – такая была причина. Весь штат был оформлен на моём ИП. Мы приводили статистику – по таким нарушениям пожарники составляют по 300 актов в год, штрафы минимальные и никто никого не закрывает. Причём по платежам в госказну я, как предприниматель, входил в десятку крупных местных плательщиков. В 2002-м, например, мы заплатили налогов и штрафов на 17 тысяч долларов. Но власть добилась своего. К моменту ликвидации в 2003-м у нас работало 28 человек – все сотрудники работали официально – журналисты, дизайнеры, бухгалтер, распространители, почтальоны, водитель. Впоследствии я следил за этой темой, и в 2005-м Лукашенко детализировал эти нарушения – наши точно не подпадали под закрытие.

– Как получилось, что «НгС» стала выходить под «шапкой» «Местной газеты»?

– Это был вынужденный шаг. После ликвидации, в 2004-м, я прописался в Минске, попытался зарегистрироваться там. В заявлении перечислил виды деятельности – сотрудница читает, всё ок, потом натыкается на «издание газеты»: «Ой, это нельзя в виды деятельности, вы, пожалуйста, вычеркните, а всё остальное пусть остаётся».

Потом мы пытались зарегистрировать ИП на жену, её не регистрировали полгода. Подали в суд, решение вынесли в нашу пользу. За это время зарегистрировали газету на ИП сестры жены, но в 2004-м Мининформации вынесло предупреждение, согласно которому, издатель и учредитель должен быть одним лицом – выпуск газеты снова был приостановлен. Мы нашли выход через бывшего сотрудника «НгС» Андрея Шенторовича – в то время он издавал «Местную газету» в Волковыске, предоставил нам свои документы и скорректировал выходные данные. Внимательный читатель мог заметить, что нумерация «прыгала» через выпуск. Один номер выходил в Волковыске, следующий – в Сморгони – по очереди и нумеровались. Мы платили Андрею 3% комиссионных и пользовались его учредительным документом – это нас спасало.

В интересах газеты я решил баллотироваться в депутаты местного Совета – депутатская ксива могла помочь в получении информации. Это был 2004-й год, я набрал 72% голосов, больше было только у командира военной части. Я несколько раз обошёл все квартиры Кутузовского избирательного округа, их было около 1000. В первый раз – когда раздавал предвыборные листовки, во второй – чтобы пригласить на выборы, не досрочные, а в назначенный день. Параллельно в 2004-м проходил референдум по продлению полномочий Лукашенко. По нашему участку тогда 52% проголосовало за продление и 48 – против. На многих участках в районах, где не было наблюдателей, независимого контроля, получались абсолютные 100%.

Закономерно, что моя политическая деятельность имела и обратную сторону. Последние два года дела шли плохо. Не было официальной подписки, не было продаж через БелСоюзПечать, уменьшилось количество рекламы. Оставались распространители, но здесь тоже были рычаги давления. По сути, им нечего было бояться, все работали легально, но ездила по городу длинная «Нива» – её все знали – это был председатель исполкома Станислав Юргель. Видит распространителя – звонит по радиотелефону дежурному – пенсионерку забирают для проверки документов, морально прессуют и через два часа отпускают. Побывав в такой ситуации два-три раза, человек ломается: «Роман, у меня нет столько здоровья с ними пререкаться, давайте расторгнем договор». Я увеличил проценты комиссионных за эти издержки, но, понятное дело, мало кто вынесет подобное.

Последней каплей стал отказ типографии от работы с нами. Это случилось 5 августа 2005 года, этого долго добивалась зампред исполкома, которая курировала идеологию. В итоге типография не выдержала и вынуждена была отказаться с нами сотрудничать.

После окончательного закрытия газеты мы решили снова вернуться к рекламе, издавать газету объявлений. Для регистрации СМИ в Министерстве информации одним из условий было документальное согласование с исполкомом. Нам отказывали, мы опротестовывали это в суде, снова предпринимали попытки и снова – тупик. Газета была источником конфликта, но после закрытия все забыли об этом – чиновники здоровались со мной, как ни в чём не бывало.

Поначалу мы старались отойти от газетной темы и просто заниматься полиграфией. Но в последнее время я стал к ней возвращаться – всё же это бренд. Об издании газеты периодически думаю, но не в нынешней обстановке. Газета ведь как слоёный пирог, и слои зависят от предпочтений читателя, а предпочтения разные, требуется разнообразие, чтоб охватить широкую аудиторию. Но обязательно нужна приправа, что-то насущное, острое, злободневное. Сейчас я не вижу возможности для такого издания в Сморгони, а делать беззубый продукт – не вижу смысла.