В старших классах я денег от родителей не брал вообще. Зарплаты были нищенские – по 20 долларов, бесконечные задержки. Но даже на эти деньги купить было нечего. Проходишь по магазину, где в витринах расставлена только морская капуста. Полный коллапс для людей с советской ментальностью. И расслоение. Вот этот трудовой люд, который выживал с помощью дач, все брали какие-то сотки земли. И другая категория – дельцы. У части населения произошло резкое ментальное изменение, открылись реально новые возможности, соблазны – они стоили денег. Все думали как заработать – на чём угодно, любой ценой. Статус определялся доходом. Начал бурно развиваться бизнес, люди делали состояние за месяц. Попросту продавали друг другу всё. Разница в цене была колоссальная. Можно было отвезти в Вильнюс какую-то фигню, привезти другую фигню и заработать на этом тысячу. В Польшу, например, возили телевизоры, за стоимость одного можно было купить подержанную машину.

Разворовывалось всё советское наследие. Закрывались, переводились военные части, растаскивались колоссальные запасы меди, алюминия, резины, дизельного топлива. Тогда все были помешаны на цветных металлах. Они скупались прямо в центре города. Три машины приёмщиков на маленьком рынке – люди несли туда медь килограммами.

В это время на подъёме были валютчики. Мой дружок зарабатывал на этом от 400 до 700 долларов в день. Для сравнения: в то время я продал четырёхкомнатную квартиру в «Восточке» – у кого-то забрали за долги – она стоила 7500 баксов.

В 92-м среди сморгонских валютчиков было популярным играть в казино. Один выиграл за вечер 5000 баксов. Каждый вечер ехали на Комаровку к минским валютчикам. Все стояли на иномарках, а самый крутой – на «копейке». Им сдавали всё добро. Я тогда жил в отеле, сейчас это Crown Plaza, что напротив «Динамо». Номер стоил 4,5 бакса.

Всё, что приносили сморгонским валютчикам каждый день, – золото, часы, драгоценности, – скопом в простой металлической банке, –  я продавал в Минске. Открывается багажник и высыпается всё прямиком туда, к вечеру багажник утрамбован.

У самого крутого было четыре квартиры, все хотели его хлопнуть, поэтому он везде ходил с охраной, постоянно шифровался, никто не знал, где он сегодня будет ночевать.

Почему и появились бандиты – потому что появились эти серые сверхдоходы. Жизнь того времени полностью переводилась на деньги, все велись только на них. Было такое время. Если бизнесмен – ты крутой. Если офицер, инженер, врач – ты лох.

У нас была компания авторитетных пацанов. Что это значило? Быть самым крутым в «Купалинке» и на «Вилии». В 92-м я ушёл в армию – бандитов ещё не было. В 94-м вернулся – всё обложено данью. Взамен предлагалась типа крыша, но на самом деле ничего. Менты были низведены до ничтожеств, на них просто плевали. Такая ситуация – дискотека на Синицкого, на первом этаже был видеосалон, а слева бар, где пили до утра. Один известный в Сморгони бандит бил людей по-страшному. Он в принципе мог избить человека везде и ни за что. И менты всё это видят, отворачиваются и уходят за угол. Ментов презирали, натягивали на глаза фуражки, давали щелбанов. Были массовые увольнения из вооружённых сил и из милиции, там ничего не зарабатывали. Все вопросы решали через бандитов.

В любом государстве криминал мгновенно оседлает нестабильную ситуацию. Такого не бывает, что корову никто не будет доить. Бизнес развивался очень бурно и нашлись люди, которые этим воспользовались – это были спортсмены.

Воровские понятия мгновенно заполонили молодёжную среду: ты или бандит, или барыга. Барыга тягает баулы, он должен приносить деньги в зубах нормальным пацанам. Это было типа братства, но чисто номинально. Бандиты дружили, пока хватало овец, а аппетит рос.

Предприниматели, первые бизнесмены, которые пользовались этой мутной водой, – ко всем приходили за данью. Их называли коммерсы или фирмачи. А барыги – базарники. Но потом барыгами стали все. С несогласными было жёстко. Одного, например, – он продавал вещи на рынке – вывезли в лес и сломали битой ноги. Валютчики – это самый низший статус, ниже барыги, – тоже платили бандитам, их тоже били, потому что сразу они сопротивлялись. Была категория гонщиков машин – их тоже обкладывали поборами. Не было определённой суммы и правил, всё по беспределу.

Основной бизнес мутился на границе. Со стороны Беларуси стояли фуры. Бандиты знали, что каждую фуру встречает машина с деньгами. Всё тогда было через нал. Ночью из леса выбегали чуваки, разбивали машину, избивали людей и забирали деньги. Помню случай, когда из одной машины забрали 11 тысяч.

Таможенники тогда тоже были на волне. Сморгонские менты – не буду называть имён – работали на границе. К примеру, фура с «Marlboro» стоила на территории Беларуси миллион, а когда переходила границу с Литвой, цена поднималась до двух. И таможенники делали на этом деньги, могли за смену привозить по 2-3 тысячи долларов.

Трассы были поделены, можно было грабить только на своём участке, но всегда существовали беспредельщики, которые грабили где хотели. Участок воложинской трассы от Крево до границы контролировали сморгонские бандиты.

Возле кревского озера было кафе, где останавливались фурщики. А владелец сотрудничал с бандитами – те просто приезжали туда ночью, лупили водителей, забирали всё, что нужно, грузили и уезжали в «Парнас» бухать.

Потом это кафе два раза сжигали – видимо, сами водилы.

Было оружие, им угрожали, но не стреляли. И ещё сабля для устрашения. Постоянно резали фуры. Запрыгивали на машину на стоянке, фура трогалась, её вскрывали и выбрасывали содержимое. Самое удачное – медикаменты, сигареты и косметика. Компактный дорогостоящий товар. Потом всё продавали барыгам, которых после сами же и стригли. Круговорот.

1

В Сморгони на тот момент была очень бурная ночная жизнь. Восемнадцать ночных питейных заведений, главные – «Вилия», «Купалинка», «Резонанс», «Серафим», «Пылесос» в фойе бассейна, «Огонёк», круглосуточный бар в ДОСах. Штаб-квартирой бандитов был «Парнас» – там решались все дела города. Иногда очень жёстко. Были такие картины – открываешь дверь «Парнаса», там всё залито кровью и прямо в предбаннике молотят какого-то бизнесмена. Первые джипы, первые «семёрки»  BMW – всё стояло у «Парнаса».

Очень стрёмно было работать там официантом. С тобой могли сделать всё, что угодно – посадить на раскалённую плиту, например. Там не было понимания «зарплата». Была большая текучка, но официанты хорошо зарабатывали. Не было устойчивого рабочего графика: «Парнас» работал столько, сколько нужно было бандитам. Бандиты постоянно ездили друг к другу в гости и принять братву нужно было красиво. Официанту могли дать денег, а могли избить – без логических взаимосвязей. В те времена порядочные люди туда не ходили. А если ты ходил в «Парнас», то понимал, на что шёл.

Мама всё знала, ей на работе рассказывали, где меня видели, что я делал. Да она и сама всё могла сопоставить: я никогда нигде не работал, но ходил в дублёнке, которая стоила 350 долларов при зарплатах в 20-40. У меня она была в 20 лет – понятно, кто мог её носить. От отца только скрывали – у него сердце было больное.

Я зависал в ресторанах с четверга по воскресенье. Сначала идёшь в «Парнас», потом в «Вилию», потом берешь такси – едешь в «Резонанс». Таксистов кидали, били, заставляли бесплатно возить. Из «Резонанса» могли поехать на озеро в Клиденяты купаться, открывали машины, включали колонки, чтоб музло качало и девушки танцевали.

От гостиницы до «Резонанса» курсировали машины, шла охота: «Малые, идите сюда! Быстро!» И так целыми днями – снимать девушек, возить по барам – такое было времяпрепровождение.

Случалось время, когда бандиты не пили, ударялись в спорт. Была первая качалка в подвале под Домом офицеров, были восточные единоборства в «Юности». Потом снова начинали нажираться. Потом приходила мода на шампанское, пили только его. Потом начали курить анашу. И героин тоже к нам приехал. Деградация шла страшная, а государство полностью утратило контроль над ситуацией.

Каждую ночь ездили в Ошмяны, устраивали гонки по трассе, на рекорды, стреляли по знакам. Такое время, такой движ. И большой стимул – тестостерон, эта бесконечная эрекция.

Не было ни дня, чтоб не случилось драки. Очень жёсткие, без повода – он всегда находился, бандиты всегда кого-то били. Размолотить кому-то о голову бутылку было в порядке вещей, могли вылить сок на голову, девушек унижали просто нещадно. Снимать их ходили в «Купалинку» – об этом были все разговоры. Там была основная движуха, помещение большое, танцы, не пробиться, вход по билетам, но за них мы, естественно, не платили. Понятия «моя девушка» не было, было: «Животное, иди сюда!». Девушки того времени не имели никакого положения. Хотя в ресторан приходили и порядочные – отметить, например, День рождения. Не дай бог кто-то понравится бандиту. Но такие всегда нравились и для них это всегда заканчивалось очень печально. Бандиты напивались, подходили – иди сюда, типа, – и не пойти невозможно. Потому что ударить девушку по лицу не было проблемой. Но они всё равно бегали табунами: деньги были только у бандитов и все велись на них.

В «Резонанс» ходить было западло. Туда приходили кто за 30, чтобы сняться, и военные. Но мы зависали там в бильярдной и в карты играли. Играли во что бы то ни было по-крупному: один, например, проигрался на фуру шампанского и его загнали в долги. Бандиты провоцировали на дурацкие разводы постоянно. Бильярд, карты, на спор. Но все прекрасно понимали, что долги надо отдавать сразу, иначе тебя вывезут в лес.

В «Огоньке» движ был немного позже, туда больше приезжали таможенники. Потом в «Серафиме» поставили «одноруких бандитов» – все пересели за автоматы. За одну ночь там можно было проиграть несколько тысяч долларов.

Бандит не имел права ничем заниматься, иметь стабильную прибыль. Как вор в законе, который не должен служить в армии, иметь жену и владеть имуществом. Ты мог только украсть или тебе могли принести деньги. Было бесконечное выбивание долгов. Кто-то кому-то что-то должен – обращаются к бандитам, те выбивают и всё оставляют себе. Но власть – это не только бить щелбаны. Власть – это и кого-то одарить. Была фишка – дать на церковь. Или нищего пожалеть – в карман засунуть купюру, типа стесняясь.

Есть было принято только в заведениях. Рядом чтобы тёлка с высокой грудью, худая, длинная – штучка с обложки. И хотя в душе я был добрым, никого не унижал, у меня было понятие, что девушка не человек, такое поведение я воспринимал как норму. Были и другие люди, не подходящие по менталитету к бандитской тусовке абсолютно, но они стремились в неё. Это был такой дух: тебе хочется статуса, женщин, ты мог не высовываться и ничего не иметь. А чтобы иметь, надо было принадлежать к касте. Принадлежность обуславливалась степенью твоей готовности к отмороженности.

Носили все эти цепи 583-й пробы, часы, статус определялся весом. Позже стали ездить отдыхать в Египет и египтяне смеялись: у них золото – женский металл. Тогда стали носить серебро. Спортивные штаны, кожанки, дублёнки, кроссовки – «адидасы» и «рибоки». Всё покупали в Минске в «Панораме». Хвастались друг перед другом не где дешевле купил, а где дороже. Цепь, браслет, спортивный костюм, белые носки – иностранцы это всё фоткали как дикость, а мы чувствовали себя крутыми.

Я расскажу, как поймал свой дзэн. Нам по 20 лет, мы сидим на квартире с тремя бл*дями, под подъездом Рено 25 – тачила, которая говорит по-французски, на столе икра чёрная, икра красная, водка «Абсолют», шампанское «Моет» и «Френшенет», красная рыба – всё это можно было взять только за валюту, на «Орбите» был валютный магазин. Мы купили итальянские очки по 75 баксов и перстень, что палец отваливается, с инициалами. Мама моя зарабатывает 20 баксов в месяц, на это всё ей надо работать четыре года. И мы сидим, и Свиридова поёт «Розовый фламинго». И ты такой: «Ну чё?» В смысле – разве может в этой жизни существовать что-то ещё круче? Это был такой полёт! Ощущение того, что жизнь удалась и уверенность, что будет только круче, по нарастающей. Я так отрывался три года. Теперь это моё пожизненное опоздание.

С Лукой ситуация постепенно стала меняться. Он начал щемить бандитов, власть стала переходить ментам. Ездили специальные фуры-подставы. Их режут, а оттуда выскакивает ОМОН. Так взяли одного нашего мента. Т.е. днём он был ментом, а ночью ездил грабить фуры.

Или сидят все расслабленные в «Парнасе», весь город под контролем, пьют. И первое маски-шоу: подъезжают машины, ОМОН, всех в асфальт, наручники, без разбора, без фамилий – всех в Молодечно. Позже я попал в такую облаву в «Огоньке». Тогда шёл слух о Сморгони как о беларусском Палермо и начались постоянные ночные рейды по ресторанам, примерно раз в месяц. Бандиты стали уничтожаться как класс. В то же время фирмачи начали обращаться в ОБЭПы, первым угрожали: «Вам больше не жить». Но пошёл тренд и бандиты стали перекрашиваться.

Я сошёл с этой дистанции, когда столкнулся с российскими бандитами. Они были на порядок жёстче беларусских. Если у нас всё обходилось разбитыми головами, то в России гектары земли на кладбищах – 74-76-го года рождения. Относительно России мы не были такими кровожадными, а там до трёх никто не считал. У нас лайт-версия, мало стреляли, а в России была уличная война. И вот они приехали сюда, был движ по какой-то крутой тачке. Мы стояли в ДОСах, обсуждали, как наехать на владельца машины. Мне к тому времени уже было неспокойно на душе, я думал, что не тем занимаюсь, постоянно возникали мысли прийти и бросить в «Парнас» гранату. Мимо нас проходит мужик немного маргинального вида. И тут одного осеняет: «Смотри, бомжара, быстрей лови, сади в машину, быстрей, говорю!» В общем, такой план: отвезти владельца машины в лес, при нём отрубить голову деду и он машину сам отдаст. Я – на минус. Как-то удалось замять эту ситуацию. Потом я попал на карты в «Парнасе». Хотелось отыграться, но карта не шла. В какой-то момент щёлкнуло – я встал и свалил. Позже рассчитался с долгом и ни разу больше не сел за игру.

С того момента я начал включать заднюю. Была ломка беспросветная, одиночество. Но я увидел серьёзность намерений, я понял, куда приду. Если ты крутишь педали к Островцу, то попадёшь в Островец – это неминуемо. Если ты идёшь по бандитскому пути, ты окажешься в тюрьме или в могиле. Это хищная среда, выживает сильнейший. Если ты не такой, то будешь страдать.

Люди того поколения до сих пор не мыслят другими категориями – только категориями заработка. Сейчас они мимикрировали под среду: кто-то ходит на завод, кто-то ездит на велосипеде с вещмешком, кто-то работает на стройках в России. Почти никто не сохранил деньги. Процентов 70 прошло через тюрьмы. Всё пропивалось, прогуливалось, машины разбивались, квартиры продавались. Это была просто босота. Практически все заняли своё реальное место – они были никем и стали никем. Время перемололо их и выплюнуло на обочину, а драйв этот весь – иллюзия молодого ослеплённого щенка, трагедия непрожитой жизни.

Прежде я слушал группу «Дюна», но кто-то принёс кассету METALLICA “Kill ‘Em All” 83-го года – и понеслось.  Все стали со скандалами растить волосы. Я – одним из последних. Я не был бунтарём, мусорные баки не переворачивал, на милицию не наезжал. Мой бунт был скорее философским. Так, например, в детстве я променял бога на Чипа и Дейла. Мама ударилась в религию и меня стала приобщать. Занятия в воскресной школе проходили в то же время, что и “Дисней” по телевизору. Я выбрал второе.

В старших классах был такой диалог:

– Мама, я больше не буду стричься.

– Как так?

– Всё, буду металлистом.

И состриг волосы только перед армией.

После 9-го класса были распределения, писали тесты, кто похуже учился – ушли в другие школы, кто получше – перевелись в нашу. Так образовалась солянка, у многих были друзья в других районах города – сформировалась компания по интересам, не ограниченная рамками гимназии. Мы объединились на основе тяжёлой музыки.

Из того поколения, например, – популярная в городе на тот момент группа MAINSTREAM. В порядке преемственности мы заняли их репетиционную точку – аппаратную, где хранилась аппаратура для школьных мероприятий. Все стены были заклеены музыкальными плакатами 80-х годов. Вот это окно на втором этаже, забитое фанерой, – наша камора.

В группе умел играть только я, на балалайке. Вову Матуса назначили барабанщиком. Юпитеру нравился Клифф Бёртон – стал басистом. Мне сказали: «Ты быстрее всех аккорды переставляешь, будешь солировать».

В гимназии учились и всякие раздолбосы. Не буду называть имя одного – он был старше нас года на три, металлист, достаточно агрессивный товарищ. Подался в сатанюги, резал котов и раскидывал головы на колышках среди этих деревьев под школой. Потом он превратился в обычного гопника и алкоголика.

А это довольно стрёмный двор был, рабочий квартал. Тут жили «нирванисты». Не знаю, кто из них слушал Нирвану, но все ходили в фанатских майках и били рэперов и рэйверов. Впоследствии почти все они пересидели.

Музыку мы продвигали на школьных дискотеках – нигде так часто в городе не ставили «тяжеляк», как у нас. Стали приходить ребята с соответствующими интересами, потому что знали – на дискотеке будет наше музло. Но вскоре эту лавочку прикрыли – слишком много маргинальных товарищей стало стягиваться. Да и на тот момент школам разрешили сдавать помещения в аренду. Приоритетнее было провести свадьбы-поминки, чем школьную дискотеку.

Юпитер познакомил нас с друзьями из Восточного – вся банда стала перемещаться туда. Тусовались в подъезде, бренчали на гитаре, знакомились. Выкручивалась лампочка, вместо неё вкручивалась дичайшая система для запитки магнитофона. Когда нас стали выгонять, мы переместились в теплоузел – кто-то спёр ключи от него.

После того, как перезнакомились с ребятами из Восточного и Вилейской, организовали делегацию для знакомства с коренёвской тусой – там жили олдовые волосатые металлисты. На Комсомольском озере навели марафет. Кто был за панков – сделал ирокезы. Они ставились хозяйственными мылом и подкрашивались гуашью – эту моду привёз Дохлый, он приезжал сюда на лето к бабушке. Надели всё самое лучшее, колоритное и пошли знакомиться – огородами с Вилейской, через Шематово и Светляны.

В Коренях были капканы – дворы, в которых жили рэперы и гопники. Чтоб дойти до своих, нужно было пробраться через вражеские дома. Ну и 6-я школа отличалась ярким характером – на дискотеки залетала банда рэперов, выключала свет, музыку, выводила людей на улицу и начиналась поножовщина.

К музыке на тот момент доступа не было. Многие, относясь к неформальному движению, готовые посадить на нож за Металлику, имели во владении одну кассету и не факт, что её слушали. Часто это была просто принадлежность к движухе и оправдание своих агрессивных подростковых позывов. На учёбе всё это не очень хорошо отражалось, конечно. Постоянно надо было движевать, появлялся алкоголь. Наши кумиры на концертах были пьяные, бухали на репетициях, нам тоже хотелось, чтоб всё было с огоньком.

Что-то пытались играть, но мало кто умел. Инструменты были настолько топорные – не представляю сейчас, как на них можно было что-то изобразить. Сейчас всё легче, можно без проблем купить инструмент и обвес к нему – все эти примочки-комбики, – скачать приложение и научиться играть. В те времена я смог достать за 15 долларов какой-то «Урал». Купил у человека, брат которого на тот момент играл в минской группе: «У меня старая валяется, хочешь – покупай». Я пришёл и офигел. Чувак своим образом олицетворял всё, от чего мы тащились – железные побрякушки, хаер до задницы. Включил гитару – рубанул солячков – у меня крышу снесло: «Неужели я так смогу?» Нюанс был в том, что он играл на гитаре, подключив её под крутую примочку. Я думал, что воткну её в свой магнитофон и буду рубать так же. Правда оказалась печальней, а мы ведь планировали уже играть супер-пупер метал.

На счастье, Юпитер был Кулибиным в электрических вопросах и отыскал в радиожурналах схемы для самодельных примочек. Всё собиралось в мыльнице, на кнопках, выкрученных из старых магнитофонов. Эффект иногда был очень крутой, круче, чем у советских заводских примочек типа «Лель».

А инструменты мы купили в синьковском клубе. Там предполагался музыкальный коллектив, но коллектива не было, а набор инструментов на клуб выписали – бас-гитара, ритм-гитара и ударная установка. За копейки всё это досталось нам.

Главным коммуникатором был Сникерс. Он выкупал за бутылку кассеты и приносил в пакетах – ребята привозили их с заработков в России. Сникерс объединил тусовки, понаходил старых металлеров, которые, мало того, что имели коллекции музыки, но им было чего рассказать, они что-то играли. Например, коллектив DRACULA, в котором играл Саша Соловьёв. Это было шоком. Но преемственности поколений не было, и вся эта жёсткая градация – Металлика, Нирвана – от недостатка информации.

Обо всех новинках мы узнавали из «Metal music magazine» – был такой минский журнал, кто-то привозил. Читали взахлёб, но послушать эту музыку было невозможно. Позже нашли в Молодечно мужика на малом рынке, торговавшего лицензионным «металом» с вот-такенными обложками-разворотами. Конечно, дорого, но собирали делегации и ехали спецом за кассетами.

Самое яркое время из того периода проведено на Вилейской. Ездил туда из центра на своём оранжевом «Аисте», купленном бабушкой по талонам. Там были такие товарищи как Ботаник, Женя-барабанщик, Пэмба – он играет сейчас в сморгонском MEANDR’е. Репточка представляла собой летнюю кухню у Вани Пэмбы на Вилейской. Плакаты, куча советской аппаратуры, бобинников, переделанных под усилители. На тот момент у нас была группа CANIFOL, мы даже записали альбом на микрофон магнитофона, по моему эскизу нарисовали обложку, на почте распечатали. Было там песен восемь, основную массу сочинил Ботаник и пара моих, за которые сейчас дико стыдно.

Каким-то образом меня дёрнуло в сторону «правой» музыки – ура-патриоты, белая раса и всякая фигня. Не знаю, как это получилось. Покупал себе всякое музло типа «Бритоголовые идут». Хотя у самого хаер был будь здоров, но это несоответствие меня не тревожило. METALLICA была заслушана до дыр, хотелось новой крови. Для меня ей стала КОРРОЗИЯ МЕТАЛЛА, которая в какой-то период своего творчества стала увлекаться правыми идеями. Всякие «Кил ту цунарефа», «Ку-клукс-клан». Группа мне дико нравилась, следовательно, я принял и их идеи, на основе пытался сочинять свои песни и пропихивать их в группу CANIFOL. Это дало плоды – в Молодечно был какой-то штаб НБП, они послушали нашу кассету и захотели пригласить нас на концерт. Но мы очканули и не поехали.

Большей частью мы тусовались в беседке у озера в конце Вилейской. Собиралось по 30-40 человек. Было весело, знакомились, завязывали отношения, пьянствовали. Появлялись и личности, которым была не столько музыка интересна, сколько движуха. Приходит чувак в спортивках: «Ребята, как к вам в панки поступить?» И ребята уже изгаляются: «Во-первых, шмотку тащи». Чувак тащит шмотку. В пакете, как сменку. На Вилейской переодевается. «Залезь в мусорку и показывай “фак” прохожим». Чувак безропотно всё выполняет и принимается.

Всё было завязано на алкоголе. Про наркотики здесь вообще никто не думал – это больше столичная фигня. Самогон, вино, и по праздникам – если кто денег нарулил – водка. Я точно знал, что в воскресенье в четыре на беседке будут люди. Мы не разделяли музыку и движение. Как в музыке трэш и угар, так и в жизни. Протест выражался у каждого в разных масштабах. Маме нахамить или ментам.

Потом эту беседку развалили жильцы близлежащих домов. Мы стали ходить на мельницу, к ручью. Через ручей был мостик, под ним спрятана кружка, чтоб запивать алкоголь речной водой. Если взглянуть правде в глаза и запикать тему музыки, мы были самыми обычными гопарями.

Уже проучившись несколько курсов в универе – новая компания, новые интересы, литература, музыка, – стал слушать всякий психодел. В Сморгони я даже подумать не мог, что такое фуфло может нравиться – только Металлика, только Мановар, только Каннибалы. Приезжаешь из Гродно– здесь вообще ничего не меняется, затхлость – меня это сильно угнетало. Ребята пьют то же вино «Орбита», ноль семь, самое удобоваримое. Что-то рассказываешь, а тут один интерес: «Есть чо вмазать?» Многие из компании поспивались. Заносило людей в разные стороны, но я рад, что многие всё же ачуняли. Хотя естественный отбор своё взял. Кто сильно бухал – или закодирован, или загнулся.

Нам было комфортно, никто не стремился уехать. Не было информации – не было соблазнов. Когда я учился, сложилось мнение, что тут всё закончилось. Со временем оказалось, что тут есть интересные люди, которые развивались в своих тусовках. Люди, имеющие возможность жить в крупном городе, умные и грамотные, – живут здесь. Не оттого, что некуда деваться – они сознательно вернулись. Надеюсь, я в скором времени тоже вернусь. С возрастом потребность в большой тусе отпадает и всё снова стягивается в родное болотце, в трясинку.

*Фото для коллажей – Алёна Лук

ДОСы – отсюда я начал себя помнить. Это квартира моей бабушки – большая, высокие потолки, деревянные полы. Ей дали тут жильё, потому что ее муж, отчим моего отца, был военным. Бабушка жила какое-то время с дедом в Вильнюсе – он был хорошим закройщиком, но любил выпить, – и это его сгубило. За кражу кожи выгнали с фабрики; там вообще все крали, но он попался. Приехали в Сморгонь, бабушка с ним развелась и вышла замуж за военного.

В соседнем подъезде жил батин друг – дядя Коля, они с детства дружили. Дядя Коля ездил по командировкам, однажды поехал в Свердловск и погиб. Вроде, упал с третьего этажа. И вот его привезли хоронить сюда – мне было года 3-4. А я в детстве очень любил лепить из пластилина. На улицу не любил ходить, только лепил. В основном, дома́ – ни животных, ни людей не лепил. Батька был строителем, и мне была интересна эта тема.

Когда дядю Колю хоронили, я тоже присутствовал. Меня это сильно впечатлило – гроб на табуретках около подъезда, покойник, толпа, оркестр… Я пришёл домой и слепил эти похороны.

Мама, когда увидела, сильно меня ругала.

Батя говорил, что на дороге в клуб они играли в хоккей. А тут, помню, была столовая, здесь бабушка работала, приносила еду оттуда. И мама много готовила – любила экспериментировать с разными рецептами. Но я из детства помню только одно блюдо – торт «Черепашка» из печенья, очень поразила меня его форма.

У нас не было машины, но почему-то был гараж. Причём деревянный. У всех кирпичные, а у нас деревянный. Я сюда с батькой ходил, он рассказывал, что в детстве здесь с друзьями держали собаку и деньги для школьных обедов тратили на еду для неё.

Играли мы обычно в парке, он был более дикий – больше деревьев и кустов, мы там прятались постоянно. Забора деревянного тоже не было. Стоял железный – говорили, что когда разбирали аэродром, его оттуда привезли. Горку эту помню с детства, не изменилась, – постоянно катался на ней.

Когда мы переехали в Корени, жилыми были только наш дом и соседний. А этот дом не достроили – планировалось 9 этажей, но деньги закончились и он остался 5-этажным. Когда он только строился, мы постоянно там бегали. Мы вообще по всем стройкам шарились. Все игры были на стройках – догонялки, прятки. На стройке я впервые влюбился, классе в 4-м, Ирка её звали. Ирку потом перевели в наш класс и даже посадили со мной за парту. Но я, конечно, ничего ей не говорил, а в 5-м классе нас рассортировали. Ещё, вместе с одноклассником Федей, был влюблён в девочку из соседнего двора. Напротив её дома тоже была стройка, и мы оттуда около полугода следили за ней. Пассивная любовь, созерцательная.

У нас была собака, немецкая овчарка, – батя ей на балконе будку сделал, она жила с нами 2 года. Потом пришлось отдать в деревню – в 90-е трудно было.

В те годы ходили с мамой в Корени и Светляны за молоком, мама делала творог и везла на Комаровку. Пару раз она брала меня с собой, но мне не нравилось – толпа, стоишь, ждешь, селёдкой воняет.

Этот лес все в Коренях знают. По опушке дубы растут, красиво. Как наступает весна – шашлыки и пикники. Турслёт школьный здесь проводили. Мы тоже часто сюда ходили, особенно, когда собака была. С ней как пойдёшь – она то ножик найдёт, то документы. Народ начинал спиваться в те годы, с тракторного после смены – не домой, а в лес с бутылкой.

В Коренях был один магазин, деревянное здание – сейчас его уже нет. Там ещё работала парикмахерская, а по вечерам крутили видики с Брюсом Ли, я любил туда ходить. Его снесли после того, как на “конечке” построили крутой торговый центр.

На хоккейной площадке летом были дискотеки. Крутили их пацаны, которые на базаре кассетами торговали.

Как-то рядом с хлебным валили лес, вдоль дороги лежали сосны. Мы с другом сделали под ними шалаш и постоянно тусовались в нём. Нанесли всякой всячины – еды, библиотечных книг, у меня был звонок на батарейках – мы поставили его около шалаша, чтобы звонить, когда входишь. И однажды это всё у нас украли. Подозрения упали на Ваню Б. В Коренях говорили, что он живодёр. Я рассказал всё бате, потому что он как раз начал интересоваться куда подевался звонок. Пошли мы с батькой разбираться, а у Б. всё на полке стоит, как своё, – и книжки библиотечные, и звонок. Мы забрали наши вещи, но больше шалашей не делали.

С этим же другом, помню, ходили в колхозный сад за яблоками и продавали их на остановке, пока меня не узнала мамина знакомая.

С 9-го класса я начал ходить на дискотеки. Стал слушать Prodigy, ездил с другом по всем городским дискочам – Автопилот, Oasis, ДК.

Потом увлёкся брейком. Самостоятельно занимался – были в то время передачи “До 16-ти и старше”, «Da Boogie Crew» давали уроки по ТВ. На канале Viva по кабельному клипы крутили, и в “Super sonic” MUSIC INSTRUCTOR я впервые увидел брейк-данс.

А потом нашёл у батьки обучающий плакат по брейку 80-х годов – он в эти годы и пришёл к нам. В фильме “Курьер” чуваки танцуют его в конце фильма.

Сначала собирались у меня в подъезде, на площадке. Грохот, музыка – я не знаю, как соседи всё это выдерживали. Танцевали возле стоянки, там, где сейчас “5-е колесо”, на эстакаде. Приносили лист ДВП и на нём крутились. А когда открыли “Фару”, приходили туда тренироваться. Хорошо танцевали Сурик и Филимончик – он, кстати, первый в городе научился делать “вертолёт” – очень зрелищный элемент. Была команда из “Восточки”, но мы с ними не тусили. В центре танцевали брейк на «музыкалке». Для поединка с командой из «Восточки» на Oasis’е коренёвские соединились с городом в команду «Family». Причём не бухали и не курили. Пиво я впервые попробовал в 9-м классе и после этого только в универе.

Сейчас я ни с кем особо не общаюсь, только по работе. Но меня устраивает, я не стремлюсь в тусовки, не стремлюсь уехать – разве что в путешествие. Вся эта суета больших городов – не моё. Я много езжу по району, интересуюсь историей, изучаю Вилию, одержим дубами. Я не хочу ничего менять, мне не скучно.

*Пластилиновые фигуры для коллажей – Варвара Сосно