Чтоб доехать от Слободы до Сморгони, нужно пройти полтора километра по почти незаметной тропе через лес к грунтовке. Здесь останавливается автобус Сморгонь-Ябровичи, билет стоит 1 рубль 12 копеек. Когда денег нет, Ананий идёт 11 километров пешком по безлюдным полям и лесам через заброшенные ядерные шахты.

В лучшие времена в Слободе было 28 домов. В 90-е люди стали уезжать, старики умирали, срубы продавали. Дом на перекрёстке в соцветиях морковника тоже скоро поедет в Клиденяты – к староверам, перебравшимся ближе к цивилизации.

– Нас называют поморцы, наши корни с берегов Белого моря, Архангельская область, – рассказывает Ананий о зарождении поселения. – А сюда пришли в 1704 году, когда были гонения на старообрядцев. Четыре брата – от них наш род, фамилия их настоящая Новиковы, но они взяли другие, чтоб не идти в рекруты. Эти земли уже были выкуплены богатыми латвийскими староверами. Братья договорись с ними и построили здесь деревню. Занимались своим ремеслом – работали с деревом. Славились на всю округу, никто такого не делал, брали заказы и на рынок возили продавать. В советское время даже соседние колхозы тайно покупали у нас колёса и сани. Я уже этим ремеслом не владею. По мелочи могу что-то сделать – косовьё, грабли, а бочку, например, уже нет.

Мой дед был в деревне самым богатым. Здесь речка протекала когда-то за склепом, в сторону речки все поля принадлежали моему деду. За это и отсидел 8 лет в Минске на строгом режиме, в 46-м году посадили. Дом забрали – школу сделали, – землю, инвентарь, 12 лошадей.

Дед ненавидел коммунистов. Я, когда из школы приходил, прятал пионерский галстук. Да и вообще в строгости росли. Ни телевизора, ни холодильника – запрет.  В 67-м литовцы свет в деревне проводили – дед революцию устроил. «Бесовское создание», – говорил.

Жизнь вертелась вокруг церкви. У нас стояла деревянная на той стороне деревни, мой дедушка звонил, и меня туда поднимал, на колокольню. В 69-м её разобрали по приказу, но только с третьей попытки. Здесь все мужики охотники были, все с ружьями, выскочили – никого из сельсовета не пропустили. Потом приехали из района, им тоже: «Грех на душу возьмём, но не пустим». Райком обратился в Гродно и оттуда дали ЦУ. Как-то вечером играли мы на улице – смотрим, на дороге большие машины, три штуки. Остановились – солдаты высыпаются. Мы не поняли, в чём дело, потом увидели – два «козелка» за ними идут: приехали из самого Гродно. Тут же собрались женщины – в слёзы, в крик. А сзади уже трактора и бульдозер подъезжают. Солдаты стали цепочкой, за руки взялись. Представитель из области сказал жителям разобрать иконы, книги. Сначала сорвали купол, потом разобрали остальное. Отвезли в сторону Крево, построили клуб в какой-то деревне, но он через две недели сгорел. Приезжали в Слободу из уголовного розыска выяснять, думали, что кто-то из наших. Но это была просто случайность.

Фундамент, оставшийся от старообрядческой церкви

С тех пор стали молиться в нашем доме. В прошлом году, кстати, ему исполнилось сто лет. Наши умели строить, знали какое дерево выбрать. Крепкий, посмотрите какой пол. Здесь немцы босиком танцевали в Великую Отечественную.

Моё поколение общалось с коренными, ходили в школу, дружили. А поколение моего деда католиков не очень-то любило. Жениться с ними было строго-настрого запрещено. Поэтому женились даже на двоюродных, чтоб просто сохранить веру. Мать моя из Мостища, Воложинский район. Раньше как знакомились? Там староверы, тут староверы. Жеребца запрягли, приехали. 13 детей было, 4 брата, 7 девчат. Спрашивают отца:

– Ну, какую выбирать будешь?

– Эту. Как зовут?

– Настя.

– Одевайся, садись в сани.

Жили с семьёй в этом доме – его вернули после реабилитации деда. Держали овец, вот на фото мой дед Тимофей со Скроботовым Лефантием в дублёнках из овчины. Ходили на охоту – вокруг леса, живности разной. Они и сейчас ей наполнены, постоянно встречаемся, но охотиться мне нельзя.

Сто пятая статья Российского УК. Звучит страшно: «Убийство». Подрался с наркоманом, он затылком упал, закрытое кровоизлияние. Я скорую вызвал, но 15 минут – и всё. Почти 13 лет, Калининградская область, посёлок Славяновка.

В “четырёхлетку” я ходил в соседнюю Мелевщину. А 10 классов уже в Сморгони оканчивал в третьей школе. Учиться после окончания не хотел, хотел сразу деньги зарабатывать, и дядька забрал меня в Минск. Устроил на стройку, я сдал на третий разряд каменщика и оттуда ушёл в армию, служил  в роте почётного караула в Германии. После женился в Минске, два сына-близнеца – они каждое лето здесь гостили. Священник Кудряшов их тут крестил – тот же, что и меня в детстве. Я ездил в Якутию на заработки, строил хотоны – фермы на их языке – для коров. В 91-м расстались с женой и я переехал в Слободу к родителям. Работал лесником года три. Потом познакомился с женщиной в электричке, ехал из Минска от сыновей, разговорились. Она оказалась калининградкой, уехали вместе туда, где со мной и случилась вся эта история. А город красивый, очень его полюбил, но мне туда уже не попасть.

Соседский сад, за которым следит Ананий

Пока сидел, в 2007-м умер отец. Когда освободился в 2014-м, мама была в Белковщине в доме престарелых. Я забрал её оттуда, но она мало после этого прожила, через полгода умерла.

Сейчас один тут остался. С братом покойным и соседом – он приезжает периодически из Ошмян – восстановили колодец. Его ещё немцы копали в Первую мировую. Интересно, что вода в нём не убывает, сколько б ни взял – постоянно на одном уровне в два кольца. Здесь всего пять колец, а у меня во дворе – 37. Ведро с дырочкой – это я специально повесил. Было хорошее, но шла уборка колхозного урожая и не стало моего ведёрка. Стащили.

Ещё у нас немецкий “гусак” стоял. Но в том году косилку об него сломали, поэтому трубу откопали и обрезали. Качаешь – трубочка толщиной с палец, но напор воды бешеный был. Опускали проволоку – метра четыре с половиной – уже и вода. Немцы знали секрет.

Раньше в деревне и колонка была. Там дальше водонапорная башня. Но делали ремонт, ребята были немного подшофе – и всё, не работает. Теперь мне водичку на тракторе по вторникам привозит ЖКХ. Если откажусь – соседней деревне тоже могут концы обрубить – у них-то нет колодцев.

Работы в округе нет, Ананий перебивается случайными заработками. Кому покосит, за животными посмотрит, но тяжёлую работу выполнять не может: сколиоз второй степени, болит спина. Нерегулярные заработки случаются и натурпродуктом. Кто-нибудь даст кусок свежины – Ананий опускает её на верёвке в колодец на 37 колец, который выполняет роль холодильника. Обычный сломался, мастер оценил ремонт в 170 рублей.

– Я уже «белый дом» штурмовал полтора месяца, потом обратился к своему участковому, тот – к начальнику милиции, но он сказал: «Что ж мы можем сделать? Предпенсионный возраст, молодые не могут устроиться».

Был вариант на «атомку» дворником за 4 миллиона. Но там замахали руками – стратегический объект, куда мне? Я сразу в открытую говорю, что да как в моей биографии. А какой смысл скрывать? Всё же можно сейчас по компьютеру пробить. Скажу – сразу улыбка у людей с лица исчезает.

На бойню устроился грузчиком, но ненадолго – шесть месяцев всего. Четыре машины по 18-20 тонн раза три в неделю. Сгребаешь в охапку – несёшь на крюк. Тяжело было, но терпел. Плюс полставки ещё – шкуры коровьи засаливал. Почти пять лямов в итоге выходило, хоть приоделся, пожил.

У Анания нет телевизора, единственный источник новостей – радио. Все свои – на единственном в районе старообрядческом кладбище. Мать, отец, брат, племянник. Ближайшая Мелевщина тоже вымирает – осталось три человека.

– Поговорить с кем – роскошь. Вы приехали – уже событие. Кот вот компанию составляет. А живность держать – капитал нужен. Огород сажу. Лук, морковь, чеснок, свекла, редиска по второму заходу уже, огуречики, помидорки, клубника. Вот сегодня автолавка пришла – взял хлеба в долг. Перебиваюсь.

Семья из Сморгони перебралась на хутор у деревни Заблотье. Преподаватель музыки Виолетта и мастер на все руки Анатолий живут здесь пять лет, до минимума сведя контакты с внешним миром. Место примечательно тем, что в Первую мировую здесь был немецкий тыловой госпиталь. Широкая длинная траншея в сосновом лесу напротив дома.

– Сюда редко приезжают компании и нам это, в общем-то, нравится, – говорит Толя.

На хуторе есть телефонная линия, но интернет не проведён – нет необходимости. Если что, можно залезть на яблоню с Виолеттиным телефоном – там неплохо тянет 3G.

Виолетта преподаёт фортепиано в Жодишках и в Вишнево. Добирается на машине коллеги, иногда – на своей или на автобусе. Транспортное сообщение с Жодишками неплохое, с Вишнево – сложнее, автобус только в 5 утра, приходится искать варианты. Виолетта – человек городской, но хутор ей нравится отсутствием людей. Говорит, что мизантроп, но чаем угощает.

– Как близкие восприняли ваш переезд?

– Семья Толика хорошо, а мои до сих пор ждут, что вернусь в город.

– Не посещают такие мысли? Трудно же было осваиваться?

– Конечно, трудно. Особенно с огородом управляться. Но в город возвращаться не хочу. Единственное, чего не хватает, – это ванны.

Для Толи, который вырос на хуторе в пятнадцати километрах отсюда, покинуть город не составляло труда.

–  Это была деревня Шестаки, что по дороге на Вилейку, там я провёл детство, даже из детского сада туда убегал. Хотя садик у меня был суперкрутой – тот, что возле автобазы, с забором со зверушками. Но забор есть забор. В один из побегов я добрался до больницы. Едет бабка на велосипеде: «Чый ты ёсць?» «Бабы Стасі» «А дзе баба Стася?” Ну я и рассказал. «Дык я яе знаю, садзіся на багажнік»  – и меня в деревню. Все каникулы там проводил.

В своё время я чуть было не уехал на Полесье. Потом на полтора года меня занесло в Москву. Потом я понял, что разницы, в общем-то, нет. Какое-то время мы жили с родителями. После я уехал в Китай на девять месяцев. Вернулся – купили этот дом.

Судя по надписи на фундаменте, он построен в 1954 году. Был ещё более старый –  на месте нынешней летней кухни и мастерской. Дом несколько раз продавали, поэтому об изначальных владельцах практически ничего неизвестно. До нас здесь пыталась жить женщина из города. Первым делом повесила спутниковую тарелку. В общем, долго она тут не прожила.

Ещё в советские времена на хуторе сделали скважину. После мелиорации уровень грунтовых вод упал и воды в старом колодце не стало. Прежние владельцы добились от сельсовета решения проблемы. Так здесь появилась скважина, сейчас мы её приводим в порядок: она всю жизнь с «Ручейком» работала, от его вибрации осыпалась и заиливалась. Кроме того, нужно достать оттуда сорвавшийся насос.

В Первую мировую здесь был немецкий тыловой госпиталь

Деревня Заблотье стоит в отдалении от дороги и окружена колхозными полями с вкраплениями перелесков. На северо-западном горизонте виднеется костёл в Данюшево, ещё более отдалённом от Р95. «Бальшака», как говорят местные. Для местных переезд молодых людей в медвежий угол за фермой и лесом – событие. Но свою заинтересованность напрямую выражать стесняются.

– Когда сюда переехали, думали, будем со всеми дружить. На деле выходит немного иначе. С соседями я общаюсь, но не слепой же. За спиной – байки, сплетни. Едешь на велосипеде: «Столька машын каля хаты стаіць, а ты на ровары!» Радости от постоянных пересудов мало.

Толик рассказывает о жизни на хуторе рассудительно, без экзальтации. Пришлые и хуторяне – подозрительные элементы в белорусской деревне. Тут же они представлены в одном лице. К тому же мешают маневрам колхоза и инспекции охраны природы, у которых разные взгляды на дорогу к хутору. Инспекция хочет перекрыть путь к закрытой свалке, которая остаётся намоленным местом для сельчан, а колхоз – закрыть проезд через ферму, чтоб никому не повадно было вывозить то, что плохо лежит. Во всей этой круговерти – маленький жёлтый дом, с одной стороны лес, с другой – поле. И небольшой огородик, где Толя с Виолеттой ставят эксперименты по выращиванию цветной капусты и нута.

– Бабушка Виолетты нас учит: «Главное, купить правильный плоскорез Фокина!» У неё их 3 или 4, – говорит Толя, прокручивая ролик, который вдохновил пару на новый эксперимент, где успех обусловлен симбиозом соседствующих культур.

Толя – экспериментатор. По образованию – инженер-технолог машиностроительного производства, диплом не пригодился.

– Работать с восьми до пяти с отпуском раз в год? Надолго меня не хватило бы. С трудом представляю условия, в которых мне пришлось бы так жить. Я импульсивный человек, и работа у меня совершается такими же импульсными порывами.

Импульсными порывами, например, была сделана печь. Небольшая конструкция типа «столбик» отапливает весь дом.

– Здесь была печка, но в аварийном состоянии. Я сначала насмотрелся в журналах новомодных гламурных сооружений, но Сергей Нагаев (гончар – прим.авт.) меня отговорил – спасибо ему за это. У него я и консультировался, пока занимался печью. В итоге практически повторил то, что было раньше, это заняло несколько месяцев.

– Печка делалась два года, Толик, – отзывается из кухни Виолетта.

– Не, я говорю о фактической работе. То, что я ей не занимался год, – это не считаю.

– И как? Понравилось? Планируешь брать заказы?

– Понравилось, отопительные приборы – мой фетиш. Но есть люди, которые делают это лучше. Я в своей нише останусь.

– Твоя ниша – это какая?

– Мастер на все руки. Мой дед работал мастером производственного обучения, учил трактористов, специализированных журналов было валом. «Моделист-конструктор», «Техника молодёжи», «Радио» – это был мой арсенал, отсюда всё пошло. Недавно вот осенило – за 3 дня велик собрал. Хорошие колёса, трехскоростная планетарка, достаточно лёгкий – что ещё надо?

Перед домом стоит УАЗ. Благодаря ему Толю без труда можно идентифицировать в городе.

– Это машина, которая научила меня спокойствию, очень надёжная. Достаточно экономичная для своего класса. А о том, что она может, я вообще молчу. Она едет там, где, казалось бы, проехать – без шансов. О проходимости УАЗа ходят легенды. Проектировали его около 10 лет. В 80-х, по моему, годах, решил выпендриться Land Rover. Подготовили автомобиль и заехали на вершину какого-то склона. Счастливые, погнали фиксировать результат. А им: «Не, ребята, тут в 72-м в ходе серийных испытаний два УАЗа побывало». Потом тот же Land Rover делал две версии машины – обычную и десантную, чтоб можно было с парашютом сбросить. Сверхлёгкая, с кучей специальных алюминиевых деталей. И вся эта кухня всё равно получилась тяжелее вот такого штатного «Козла».

В гараже Толи реанимируется единственный в Беларуси «Пакард».

– Его делали наскоряк какие-то братки в 90-х – судя по тому, какой они мотор поставили. При внимательном рассмотрении машина кривая. И рама лежит на колёсах, и кузов криво сварен. А так на ходу – поставить колёса, налить солярки – и можно ехать.

Из раритетов имеется также мопед «Рига-7» 1973 года выпуска. Любимец Виолеттиного дедушки, после смерти которого был поставлен ржаветь в подвал. Бабушка наводила порядок – так о нём и вспомнили.

– Позапрошлой зимой я перебрал его, почистил, покрасил в исходный цвет. Сколько это ему лет? 44 получается? Нужно пройти техосмотр, сделать страховку, номера – Виолетта будет на работу ездить. Или в Сморгонь можно гонять. Годный мопед получился. Вот для фотки пиджак надел. Как назовёшь статью? «Заблотские волки»?