Сначала был небольшой палисадник – пионы, сирень, маки, ирисы, лилейник, дельфиниумы, флоксы – как у всех. Потом – выложенный камнями и дёрном водоём объёмом с ведро и привезённые с Кальварийского рынка Вильнюса первые розы, зачахшие от неумелого ухода. В ходе экспериментов сад постепенно отвоёвывал территорию у огорода и в итоге расположился на шести сотках земли. На эксперименты Александру вдохновляли частные сады из журнала «Вестник цветовода».

– Там не обсуждалось выращивание красивой настурции или рассада бархатцев, – рассказывает Саша. – Журнал был интеллектуальный, статьи печатались не только на садоводческие темы. Если темой номера берётся, к примеру, сирень, то она будет не только в ландшафте, но и в искусстве – литературе, живописи. И, конечно, много фото хороших садов. Там, например, я впервые увидела сад известного ландшафтного дизайнера Людмилы Белых.

Сашин сад вскоре также оказался на страницах журнала – сначала отмеченным жюри конкурса «В поисках райского сада», а через пару лет – в роли победителя, которому полагалась поездка в Нидерланды с посещениями всемирно известных частных садов.

– Поездка очень расширила сознание. Много всего и сразу увидели в садах Аппельтерна – это выставочное пространство с множеством авторских садов. Побывали и в водных садах Ады Хофман, и в садах Мин Руйс, и в небольших частных садах Амстердама – как раз проходили Дни открытых дверей, когда любой житель города может открыть свой сад для посещения. Это тем интереснее, что ты попадаешь в личное пространство – где-то на террасе обедает семья, тебе машут, стоят коляски, велосипеды – всё живое и для жизни. Таким образом мы попали даже в частный сад мэра Амстердама. Из тех садов запомнился сад Музея Библии, где были собраны все растения, в Библии упоминающиеся.

Больше всего меня впечатлил Сад фантазий ума Хэнка Илмерса. Он создан из предметов со свалок – сад старьёвщика, по сути. Хозяин-флорист делал всё вручную.  Конструкции из ванн, корыт, тазиков сочетаются в композиции с простыми растениями, и вещи таким образом проживают свою вторую жизнь.

С лилейниками, горянками и кровохлёбками, провезёнными контрабандой в ручной клади, Александра вернулась в Сморгонь и устроилась на работу ландшафтным дизайнером в ЖКХ. С тех пор для покраски городских элементов типа скамеек и перил стали использовать сурик – Саша сумела довести до городских властей, что это важно:

– Тогда начинаешь обращать внимание на главное – на архитектуру, насаждения. А когда перила мостика красят в изумрудный цвет – это выбивается из общего ансамбля. Или когда скамейка разрисована в полоску – это украшательство, гнездо шалашника, который в подобном стиле украшает дом для привлечения самки. В беларусском пейзаже какие цвета? Традиционный цвет состаренного дерева – дизайнеры используют специальную пропитку, чтоб его добиться. Коричневый, чёрный, зелёный, белый, элементы красного. С чем это можно сравнить? Деревенская хата, бусел – от этого можно отталкиваться.

Вообще, работа в ЖКХ – это был опыт, удачный или неудачный – не могу сказать. Мне хотелось изменить городской ландшафтный дизайн в сторону большего использования многолетних растений. У нас же культ однолетников, которых сажается огромное количество. Причём в сморгонской теплице ЖКХ выращивается их меньшая часть. В невероятных объёмах закупаются в различных хозяйствах сальвии, петунии, цинерарии, бегонии для парадных клумб у исполкома – стоит всё это очень и очень дорого. И так происходит каждый год – лето и часть осени растения порастут-поцветут, затем их выбрасывают. Мне выделяли деньги на кустарники, хвойные и многолетники с непременными ремарками «Как это дорого», и в то же время тратили в четыре раза больше на однолетние растения.

– Что движет в этом случае работниками ЖКХ, как ты думаешь?

– Они так привыкли – на площади должны всегда цвести цветы, присутствовать торжественность. Но это прошлый век, советское наследие. Растения как люди – они меняются, стареют. Использование же однолетников – это как продление вечной молодости. Если посмотреть на европейские города – в городском озеленении широко используются злаки – вейники, мискантусы. Это намного дешевле и не так трудозатратно.

– Из задуманного тебе что-нибудь удалось сделать?

– Мне позволили сделать пару цветников возле фонтана, но до конца всё осуществить я не успела – не выдержала прессинга и ушла.

– Прессинга?

– Я несколько раз обожглась на попытках работать в государственных структурах, в том числе и в ЖКХ. Разброд и шатание внутри. Решения меняются внезапно: «Разворачивайтесь, никуда не едем, потратим деньги на однолетники». Очень малая часть людей понимала, что я хочу сделать. Мне давали рабочих, которые с трудом передвигались с похмелья, меня не обеспечивали ни транспортом, ни инструментами. На мои заявления практически не было реакции, невозможно было работать в полную силу, чтоб не думать, например, как отвезти рабочих на объект. Потом я стала возить их на своей машине, кормить, отвозить обратно. Люди не понимали стратегию – зачем я делаю данный цветник в этом году, если он понадобится только через два года на празднование какого-нибудь юбилея.

Я предлагала сажать сосны и ели – всё упиралось в непонимание начальства. Но вот, спустя годы, сосны наконец посадили вдоль улицы Якуба Коласа в микрорайоне Восточный – я рада.

– Кроме сосен чему ещё?

– В последнее время замечаю много новых посадок в городе – туи, кустарники. Правда, они почему-то часто «выпадают». Вот ещё – в городе установили скамейки со спинками. Они ненавязчивые, хорошо смотрятся, удобны. Хотелось бы, чтоб и в парке такие появились вместо нынешних лавок без спинок – они уместны разве что у магазинов и остановок. К сожалению, пока наша городская среда не рассчитана на людей, чтобы те могли прийти в парк на барбекю или поиграть в настольные игры.

– Какую среду ты создаёшь у себя? Расскажи о своём саде.

– Я двигаюсь в сторону «природности». Даю свободу своим растениям, они сеются где хотят, я занимаюсь лишь художественной прополкой. Когда отцветают наперстянки – хожу и рассеиваю их по всему саду. Коровяки сеются сами, они разбросаны столпами по саду и держат композицию. Вейник остроцветковый даёт волну, массивы – это зопник Рассела, лилейники, посконники, шалфей дубравный. Мне нравится, когда есть баланс. В местах, где растения растут давно и заняли всё свободное пространство, нет сорняков.

Люблю использовать живые изгороди для садовых комнат – таким образом я разгораживаю пространство. Это, наверное, желание спрятаться, но, в то же время, всех видеть. По этой причине я никогда не сделаю перед своим домом сплошного забора из металлопрофиля: хочу наблюдать, что происходит за ним.

Я склоняюсь к тому, чтобы не обрезать растения сразу после их отцветания. По мне, стадия умирания – это самое лучшее в саду. Ничего не могу представить красивее, когда на засохших растениях лежат шапки снега. А весной можно всё обрезать и бросить на землю в качестве мульчи.

Я за то, чтоб использовать местную флору. Хотя тоже прошла через этап коллекционирования – покупала всё новое, мучилась, нянчилась с прихотливыми образцами. Теперь мне нравится то, что напоминает природные виды. Я люблю видовые растения – это значит не сортовые. В прошлом году, например, на рынке были куплены лилейники Миддендорфа и Дюмортье, чем я очень довольна.

Перед посадками я просматриваю много литературы. Не с целью скопировать конкретный кусок сада, а чтоб настроиться на волну. И много наблюдаю за сочетаниями растений в природе, чтобы приблизиться к понятию «природный сад».

– В большинстве беларусских садов работают другие принципы. Можешь их проанализировать и выявить тенденции?

– Я научилась принимать то, что люди разные и они делают сады по своему подобию. Но вообще, часто человек, увлёкшись садоводством, проходит разные стадии, первая из которых – собирательство, когда у тебя много растений по одному экземпляру, и каждый ты трепетно лелеешь. Людям кажется, если они накупят много всего по одному, то сразу будет красиво.

Распространённый приём в наших широтах – выкопать в газоне ямку и вставить в неё одинокое дерево или куст. В таких посадках нет логической связи, это всё равно что хаотично расставить мебель по дому без соблюдения законов функциональности и композиции.

В сад можно гармонично вписать фарфор, железо, стекло, камень, дерево. Пластмассовые элементы типа пальм из бутылок не кажутся мне здесь органичными. Из пластика сделаны сугубо утилитарные вещи – шланг, ведро, лейка – мы используем их в обиходе, но не выставляем напоказ. Ярко-зелёная газонная лента, торчащая из земли приводит к цветовому диссонансу.

Может быть, от недостатка средств или от того, что хочется сделать всё самим, наши люди редко обращаются к специалистам. Я уважаю это желание – пройти самостоятельно через все этапы. Но не надо сразу покупать растения. Очень хочется, но не надо. Сперва стоит определиться с тем, где тебе будет комфортно. Если не получается – обратиться к тому, кто сможет помочь. Может быть, и не к одному человеку: своего специалиста найти сложно. Есть масса рекламы с красивыми картинками, а в портфолио – гномики и отсыпки цветным щебнем. Прежде всего нужно решить для себя, что ты хочешь видеть каждый день, выходя на улицу. Сад – это продолжение дома. И важно, чтобы он не отнимал у тебя всё свободное время и не превращал в раба, требуя постоянных прополок, стрижек и подкормок.

– Например? Что может превратить человека в раба собственного сада?

– Например, растения-экзоты, которые в нашем климате не выживают без того, чтоб над ними не трястись. Часто это нежные хвойные, которые горят каждую весну, как свечки. Дальше – газон, который раз в две недели надо косить, регулярно поливать, подкармливать, пропалывать, подсеивать, вычёсывать. А можно расслабиться и не иметь газона. Или обязательный ежевечерний полив. Я практически ничего не поливаю, только если вижу, что какому-то растению действительно плохо в период долгой засухи. Розы, требующие зимнего укрытия, растения, которые нужно выкапывать, рододендроны, однолетники – всё это требует излишних усилий, от которых можно себя предусмотрительно избавить.

– Что ты читаешь, чтоб быть в теме? Где следить за тенденциями тем, кто хочет создавать комфортное пространство вокруг себя?

– Прежде всего, я бы порекомендовала подписаться в Facebook на харьковского ландшафтного архитектора Марину Крячко и московского ландшафтного дизайнера Людмилу Белых. Обращайте внимание на комментаторов – там много интересных людей, связанных с садоводством. Если говорить о мировых именах, то назову нидерландского ландшафтного дизайнера Пита Удольфа – это родоначальник современного течения в садовом искусстве, называемого «новой волной». Сады новой волны – это сбалансированные сады из многолетников с умелым вписыванием в ландшафт. Чтобы лучше понять, ознакомьтесь с его работами – например, с Хай Лайн в Нью-Йорке – парком на заброшенном железнодорожном мосту. И, конечно, из главных рекомендаций – ежегодная выставка цветов в Челси, где можно следить за мировыми тенденциями в садовом искусстве.

Маша окончила спортивную школу олимпийского резерва и могла бы строить карьеру в художественной гимнастике, но выбрала профессию с меньшей физической нагрузкой. И с большей – эмоциональной. Маша Филистович – ветеринарный врач. С детства она не представляла себе другого пути. Правда, вожделенная профессия в детских мечтах значилась как «психолог животных».

«С людьми – сложнее», – говорит Маша. Но с людьми в семье ей повезло. В вопросах принципиальности хороший пример дали родители. Маша вспоминает, как отец, противясь приговору работников горветстанции «Усыпить», ездил по Сморгони с переломанным двухнедельным котёнком. И-таки сумел настоять на рентгене в человеческой больнице. Который, впрочем, оказался бесполезным: на снимке вместо крохотного котячьего позвоночника отобразились только папины руки. Но котёнок, благодаря человеческой заботе, пошёл на поправку. А Маша записывала в дневник свои переживания о несоразмерных страданиях животных, которым она сможет помочь, если станет ветврачом.

– Специализация по болезням мелких домашних животных появилась в ветакадемии недавно. Ты училась, когда её ещё не было. Академия специализировалась на сельскохозяйственных видах. Наверняка это расходилось с твоими ожиданиями?

– Конечно, я представляла себе ветеринара исключительно в связке с мелкими домашними животными. Родственники пытались открыть глаза: «Маша, это не только котики-собачки». Розовая пелена спала, когда я поступила. Пишешь на реферате «Министерство сельского хозяйства и продовольствия» и думаешь: «Какое отношение я имею к сельскому хозяйству?» Был всего один предмет, длился 2 семестра «Болезни мелких домашних животных». Этого, мягко говоря, недостаточно. Но всю практику потом нарабатываешь.

– Менялись ли твои взгляды на ветеринарию в процессе учёбы?

– Первые курсы – химия, зоология, анатомия – всё интересно. Да, учились на трупах, но это были животные, умершие, а не умерщвлённые. Специальные образцы для практики, хранившиеся в формалине. Переломным был третий курс. Студенты начинают проводить опыты над животными, выращенными в виварии.

Была, например, в академии огромная добрейшая дворняга Жук. Слюнные железы у Жука были выведены наружу для наблюдения за рефлексами, как в известном эксперименте Павлова.

Жук лет 10 кочевал с кафедры на кафедру, покорно сносил все манипуляции и очень любил людей. Молодой врач как-то писал работу, для которой понадобились две собаки. Жука отобрали для научного труда, где требовалось заражение раны – Жук и это снёс. Почему взяли Жука, которому пора на пенсию? Потому что добрый. Таких животных много, они разные, наблюдать за этим тяжело, участвовать – тем более. Я тогда на самом деле думала, что с ветеринарией покончено.

Учебный процесс, всё понятно, но нормальный человек не может к этому привыкнуть и быть хорошим специалистом. Не должно быть привыкания к страданию – это профдеформация.

Фото из архива Марии Филистович

– Хороший специалист – это какой? Существуют ли что-то вроде клятвы Гиппократа – принципы работы, пусть негласные, в ветврачебной среде?

– Общепринятого кодекса не существует, но логично, что «не навреди» действует и в нашей практике. Ещё отложились в памяти слова ректора: «Если к тебе приходят с проблемой от другого ветврача – разбирайся с проблемой, а не ругай ветеринара». Нам стремились привить чувство солидарности. Конфликты, конкуренция – всё это существует, но не должно мешать общей цели – помочь. В том числе и друг другу. Тем более, что в профессии остаются далеко не все. Из всей группы ветврачами работает пару человек – это не прибыльно. В Беларуси не развита ветеринария. Нет нормального наркоза, нет многих диагностических исследований для животных. Всё держится на человеке.

– Насколько в Беларуси этот человек образован? Если опустить вопрос технического оснащения и сконцентрироваться на человеческом потенциале, Витебская ветакадемия, к примеру, в состоянии воспитать специалиста высокого класса?

– Конечно. При условии, что он сам этого хочет. Если найдёшь свою сферу, захочешь заниматься научной работой – тебе всегда помогут. На последних курсах обучения я погрузилась в паразитологию – собирала образцы в витебском зоопарке, исследовала. До головокружения сидишь над микроскопом, тебя домой гонят, на кафедре уже никого нет, а ты не идёшь: «Подождите, ещё одну пробу».

Хотя я много пропускала из-за выступлений по художественной гимнастике – гастроли длились неделями. Преподаватели спрашивали: «Перед коровой тоже ленточкой будешь крутить?» Но мне повезло – я нашла сферу, в которой чувствовала себя свободной, учёба давалась легко. Прочитала – пошла на коллоквиум и единственная из группы сдала. Другая информация не так легко усваивается, но та, которая касается ветеринарии, – всегда.

У меня были отличные преподаватели, многое отпечаталось в памяти, как незыблемое. Не дай бог, например, кому-то дотронуться до стерильного операционного поля – вон из хирургической. Это Александр Иванович Карамалак, преподаватель хирургии, внедрял в нас важное.

Или добрейший Андрей Анатольевич Малков, он вёл у нас фармакологию. Ему можно было звонить в любое время суток. Большинство своих первых пациентов я лечила по его телефонным консультациям. Причём лечила успешно, даже сложные ситуации. Ту же эпидуральную анестезию я впервые проводила под его телефонным наблюдением: «Найди такой-то позвонок, прощупай, отступи 2 миллиметра…»

– Так нарабатывался опыт?

– Да, в лечении домашних питомцев. После учёбы я поехала по распределению в колхоз, лечила коров, свиней, лошадей. И люди стали приносить мелких животных. Из первых – немецкая овчарка Эльза. Как принято в деревне, кормили её костями, отчего образовался копростаз. Оперировать я тогда не могла, договорилась на операцию с минскими врачами, но хозяева собаку в Минск не повезли. У меня – первый год работы. Ни инструментов, ни навыков, всё вручную. Но за 2 дня – пальцы в кровь – справилась. На фоне этой болезни у собаки начался цирроз, образовался асцит, сливали жидкость, постоянные капельницы, руки тряслись – это была первая собака, которой я поставила капельницу. Собака выздоровела, но через год, к сожалению, умерла от эндометрита. На тот момент я уже не работала, а хозяева пустили всё на самотёк.

Первое время было очень страшно. Вот лежит разрезанное животное – а если я что-то сделала неправильно, а вдруг оно проснётся – постоянные сомнения и страхи. Со мной были все мои тетради, учебники. Я не стеснялась при хозяевах открыть, читать и рассуждать вслух.

Сначала, конечно, всё делала «по-книжному», как кто-то научил. Уже с опытом начинаешь вырабатывать свои методики. Но если предстоит операция, которую раньше не делала – готовлюсь. Повторяю анатомию, просматриваю видео коллег. Есть возможность – звоню хирургу, реаниматологу, анестезиологу для консультации. Идеально, конечно, потренироваться на мёртвых животных. Звучит жутко, но это всеобщая практика, в крупных клиниках она постоянно применяется.

“Удивительный процесс спаривания клещей Otodectes cynotis, наблюдали сегодня в кабинете “Кошкин Дом”. Делимся с вами самым сокровенным”. Фото из архива Марии Филистович, опубликованное в группе ВК веткабинета

– Работа в колхозе не подорвала желание быть ветеринаром?

– У меня было много мелких животных, сарафанное радио сработало – стали возить из Минска. Я знала, что после распределения буду работать с ними.

А связываться с сельским хозяйством желание отбило напрочь.

За 2 года я поняла, что ни за какие деньги, ни за какие дома для специалистов работать там не буду. О жизни животных на ферме можно снять фильм ужасов.

Не хочу смотреть на это. Хотя есть ветврачи, которые работают и на бойнях. Я бы не смогла.

– Ты до сих пор учишься – ездишь на семинары, конференции. Расскажи об этом.

– С одной стороны – это учёба, но в моём случае – ещё и отдых. На конференции приезжает много врачей, вы делитесь опытом, это отвлекает от рабочих будней. Конференции проводят специалисты высокого класса. Они привозят новейшую информацию, которую я не всегда могу применить в Сморгони – провести какие-то процедуры, тесты. Но это полезно, потому что я знаю – так можно, и потому что это заряжает – я приезжаю вдохновлённая, с кучей идей.

К сожалению, я не владею английским настолько, чтобы читать зарубежную литературу. Но много операций и вебинаров смотрю у зарубежных коллег. Там всё по-другому – технологии, применение препаратов.

Приезжаешь на конференцию по ветеринарии, вопросы обескураживают: «У вас нет хотя бы одного аппарата МРТ на область?» При этом мы как-то должны работать, ставить диагнозы. У нас, в сравнении, – древний мир. Мы лечим, как бабки-шептухи.

– В «Кошкином доме» до недавнего времени ты была единственным врачом. Широкого профиля, так сказать. Если бы была возможность выбирать – какой сферой ветеринарии ты бы ограничилась?

– Специалист широкого профиля – это не специалист. Невозможно всё знать и уметь. По многим проблемам я могу дать какое-то обоснование, но у меня нет инструментария, тестов, чтоб сказать что-то конкретное, например, в офтальмологии. И я отправляю к компетентным специалистам.

А ограничилась бы хирургией, хотя раньше меня захватывала паразитология. Я пошла на повышение квалификации после того, как прооперировала свою кошку и поняла, что хирургия – это интересно и что мне нужны ещё знания.

– Что самое сложное в твоей практике ветврача?

– Общение с людьми. Процентов 20 владельцев понимают всю ответственность, заводя животное. Остальные 80… Большая проблема – невежество. Человек часто проецирует на себя – «как можно кастрировать кота, лишить его полноценной жизни?», «кошка должна почувствовать счастье материнства». Или придумываются мифы. Что кастрированный кот, например, – толстый и ленивый. Люди передают из уст в уста некомпетентную информацию, выбирают путь наименьшего сопротивления, не следуют врачебным рекомендациям. Или вовсе приходят с просьбой усыпить животное, за которым надоело ухаживать. Хотя этот момент предусмотрен – в публичном договоре указано, что мы усыпляем животных в предсмертном состоянии либо не поддающихся ни хирургическому, ни консервативному лечению и испытывающих большие муки. Но для меня это всё равно трудно. Я помню глаза каждого. Владельцы плачут, а ты – врач.

Говоришь дежурное: «Попрощайтесь, выйдите». И остаёшься один на один с животным. Смотришь, как оно в последний раз дышит. Потом его забирают, снова слёзы, а ты должна держаться стойко – после выплачешься где-нибудь в углу.

– Есть ли обнадёживающие тенденции? Что радует в работе?

– Стали намного больше стерилизовать животных. Особенно после публикаций в группе иллюстраций страшных последствий от гормональных препаратов. Если объявляем акции, предлагаем рассрочку, то люди охотнее решаются на стерилизацию питомца.

Белочка в послеоперационном бандаже. Фото из архива Марии Филистович

Радует, что больше стали помогать бездомным животным. Вот история из недавнего. Мужчина подобрал собаку – месяцев 7, кто-то выбросил. Пришёл к нам с просьбой помочь в стерилизации. Владелец магазина сделал скидку, предложил рассрочку – так люди смогли оплатить процедуру. Перед операцией предупредила, что понадобится послеоперационный бандаж – прямоугольник и 4 верёвочки по углам. Мужчина принёс произведение искусства: «Вот, мои женщины сшили». Всё скроено по размеру собаки, с пуговичками и нарядными тесёмочками. Собака хорошо перенесла операцию, получила имя Белочка и живёт в любящей семье. Вспоминаю – улыбаюсь и на этой волне работаю.