– Як прыйшла думка зладзіць краўдфандынгавую кампанію? Як далося гэта рашэнне?

– Адважыцца было цяжка. Упершыню я адкрыта папрасіла людзей аб дапамозе, бо дакладна разумела, што ў цяперашніх фінансавых умовах не змагу сама гэта здзейсніць. Шмат што давялося сабе тлумачыць, каб усвядоміць простую рэч: на дадзеным этапе я маю праблемы з фінансамі і са здароўем, якія я сама вырашыць не магу. Я ведала, што людзі збіраюць на складаныя аперацыі, а я прашу, умоўна кажучы, на машынку. Але мне таксама рабілі складаную аперацыю, на якія збіраюцца вялікія грошы. Мне гэта рабіць не давялося, бо атрымалася прааперавацца ў Беларусі. У рэшце рэшт, я вырашыла паспрабаваць. На шчасце, я пачула вельмі мала крытыкі ў свой адрас, за што ўдзячная сваім фрэндам.

–  Дай некалькі парадаў людзям, якія не могуць адважыцца на зборы. З чаго трэба пачынаць?

– Пачынаць трэба са збору каманды. Гэта могуць быць сябры, якія разумеюць твае патрэбы і магчымасці. Хочу падзякаваць сваёй камандзе, якая займалася распаўсюдам інфармацыі, ладзіла дабрачынныя імпрэзы, вырашала тэхнічныя моманты, стварыла адмысловую старонку для збораў у Фэйсбуку, дзе публікавалася актуальная інфармацыя. Канешне, мне было прасцей, бо я ў гэтай прасторы варуся. Калі ў чалавека няма такого кола сяброў, я рэкамендую спісвацца з журналістамі. Можна звяртацца і да мяне. Вось, напрыклад, знаёмая дзяўчына некалькі месяцаў збірае на вазок  і сабрала за гэты час толькі сто з нечым даляраў. Я распавядаю аб ёй калегам, каб дамагчы інфармацыйна.

Шмат хто яшчэ не разумее нюансаў краўдфандынгу. Ёсць складаныя моманты, калі да мяне звяртаюцца людзі з просьбай знайсці ім спонсара. Даводзіцца тлумачыць, што адзінага спонсара няма, але ёсць шмат людзей, якія даюць грошы, сыходзячы са сваіх магчымасцей. Чалавек павінен сам шмат працаваць у працэсе, сам шчыра распавесці сваю гісторыю, каб паказать людзям, што яму насамрэч патрэбна дапамога. Калі ты пачынаеш зборы, то павінен разумець, што гэта праца на некалькі месяцаў. І трэба памятаць, што ты нясеш адказнасць за гэты праект, бо дапагаючы табе, чалавек аказвае і на нейкія свае пытанні. Проста так знайсці грошы не атрымаецца – над гэтым трэба працаваць. Гарантыі няма, але паспрабаваць заўсёды варта.

Я згодна далучыцца да каманды і дапамагаць удзелам ці парадай. Апошнімі днямі да мяне звяртаецца шмат людзей, якія цікавяцца, як я збірала грошы, пытаюць пра мадэль вазка. Я заўсёды падрабязна адказваю.

– На “Талацэ” была заяўленая сума ў 15 тысяч еўра, але сабралася толькі палова. Ці задаволеная ты вынікам?

– Справа ў тым, што ў працэсе збораў я зразумела, што прасцей набыць два больш простыя вазкі з рознымі функцыямі, чым адзін дарагі з вертыкалізатарам, які планаваўся спачатку. Чым больш функцый у механізма, тым ён больш уразлівы. У выніку з сабраных 8000 еўра 6500 сышло на вазок. Астатнія грошы пойдуць на аплату падаткаў, на вазок-вертыкалізатар FS 111 A і на тэлескапічны пандус, які дазваляе пагрузіць цяжкі вазок ў машыну. Вядома, на ўсё гэтай сумы не хопіць, але мне паабяцаў дадаць неабходнае сябра.

– Раскажы пра свой вазок. Якія ў яго функцыі? І якія ў цябе адчуванні ад карыстання?

– Я выбрала сабе вазок Storm 4 Invacar для прагулак з добрай праходнасцю, але дастаткова кампактны. Максімальная хуткасць – 10 кіламетраў у гадзіну. У яго ёсць магчымасць падняць падножкі пультам і змяніць вугал нахілу сядзення, каб спіне можна было адпачыць. І для ног гэта вельмі добра – яны баляць і ацякаюць, калі шмат сяджу. Тым больш, з-за некаторых лекаў, якія я пастаянна прымаю, ёсць праблемы з венамі. Цяпер я магу ў любы час падняць пультам падножку і разгрузіць ногі. Гэта крута, я адчуваю сапраўдны кайф.

Машыну абавязкова трэба падбіраць па сабе. Мы з бацькамі едзілі на прымеркі ў Літву і Польшчу. Завочна я выбрала іншую мадэль – Meira Optimus. Але пасля прымеркі зразумела, што калбачуся ў ім, як сасіска і ўвогуле недастаткова важу для такой тэхнікі. Тым больш, яго было б цяжка ўпісаць у мой быт – у дарожкі ў двары, у хатнія пандусы, не кажучы пра заезд у кавярню ў маёнтку Агінскага. Ён добра ездзіць па дрэнных дарогах, можа скокнуць на 10-сантыметровы бардзюр, але даволі шырокі, не паўсюль на ім праедзеш. Гэта выключна вулічны варыянт. А мой можа замяніць і хатні вазок. І пра вагу трэба памятаць: наша асяроддзе непрыстасавана пад патрэбы вазочнікаў, таму лепш браць лягчэйшы варыянт.

Вазок амерыканскі нямецкай зборкі, але набывалі мы яго ў Літве. Як высветлілася, гэта мела вялікае значэнне, бо вырашаць тэхнічныя праблемы даводзіцца ездзіць у Вільню – добра, што гэта ўсяго 100 кіламетраў.

– Якія высновы ты вынесла з кампаніі? Ці спадабаўся табе гэты досвед?

– Я зразумела, што талака – гэта здорава. Але любы краўдфандынгавы праект шмат дае і шмат адбірае сілы. Патрэбны нейкі час, каб аднавіцца і пайсці далей. У той самы час, у працэсе краўдфандынгу разумееш, што ёсць шмат цікавых праектаў, да якіх сам хацеў бы спрычыніцца і дапамагчы: “Амерыканка”, фонд “Геном”, “Клуб 5000” і іншыя. Я дапамагаю інфармацыйна і рублём, наколькі гэта ў маіх сілах. Калі кожны крышачку дапаможа, можна вырашыць вялікую праблему. Не думаю, што яшчэ раз я адважуся на такі праект адносна сябе. Я хацела б дапамагаць сама.

Чтоб доехать от Слободы до Сморгони, нужно пройти полтора километра по почти незаметной тропе через лес к грунтовке. Здесь останавливается автобус Сморгонь-Ябровичи, билет стоит 1 рубль 12 копеек. Когда денег нет, Ананий идёт 11 километров пешком по безлюдным полям и лесам через заброшенные ядерные шахты.

В лучшие времена в Слободе было 28 домов. В 90-е люди стали уезжать, старики умирали, срубы продавали. Дом на перекрёстке в соцветиях морковника тоже скоро поедет в Клиденяты – к староверам, перебравшимся ближе к цивилизации.

– Нас называют поморцы, наши корни с берегов Белого моря, Архангельская область, – рассказывает Ананий о зарождении поселения. – А сюда пришли в 1704 году, когда были гонения на старообрядцев. Четыре брата – от них наш род, фамилия их настоящая Новиковы, но они взяли другие, чтоб не идти в рекруты. Эти земли уже были выкуплены богатыми латвийскими староверами. Братья договорись с ними и построили здесь деревню. Занимались своим ремеслом – работали с деревом. Славились на всю округу, никто такого не делал, брали заказы и на рынок возили продавать. В советское время даже соседние колхозы тайно покупали у нас колёса и сани. Я уже этим ремеслом не владею. По мелочи могу что-то сделать – косовьё, грабли, а бочку, например, уже нет.

Мой дед был в деревне самым богатым. Здесь речка протекала когда-то за склепом, в сторону речки все поля принадлежали моему деду. За это и отсидел 8 лет в Минске на строгом режиме, в 46-м году посадили. Дом забрали – школу сделали, – землю, инвентарь, 12 лошадей.

Дед ненавидел коммунистов. Я, когда из школы приходил, прятал пионерский галстук. Да и вообще в строгости росли. Ни телевизора, ни холодильника – запрет.  В 67-м литовцы свет в деревне проводили – дед революцию устроил. «Бесовское создание», – говорил.

Жизнь вертелась вокруг церкви. У нас стояла деревянная на той стороне деревни, мой дедушка звонил, и меня туда поднимал, на колокольню. В 69-м её разобрали по приказу, но только с третьей попытки. Здесь все мужики охотники были, все с ружьями, выскочили – никого из сельсовета не пропустили. Потом приехали из района, им тоже: «Грех на душу возьмём, но не пустим». Райком обратился в Гродно и оттуда дали ЦУ. Как-то вечером играли мы на улице – смотрим, на дороге большие машины, три штуки. Остановились – солдаты высыпаются. Мы не поняли, в чём дело, потом увидели – два «козелка» за ними идут: приехали из самого Гродно. Тут же собрались женщины – в слёзы, в крик. А сзади уже трактора и бульдозер подъезжают. Солдаты стали цепочкой, за руки взялись. Представитель из области сказал жителям разобрать иконы, книги. Сначала сорвали купол, потом разобрали остальное. Отвезли в сторону Крево, построили клуб в какой-то деревне, но он через две недели сгорел. Приезжали в Слободу из уголовного розыска выяснять, думали, что кто-то из наших. Но это была просто случайность.

Фундамент, оставшийся от старообрядческой церкви

С тех пор стали молиться в нашем доме. В прошлом году, кстати, ему исполнилось сто лет. Наши умели строить, знали какое дерево выбрать. Крепкий, посмотрите какой пол. Здесь немцы босиком танцевали в Великую Отечественную.

Моё поколение общалось с коренными, ходили в школу, дружили. А поколение моего деда католиков не очень-то любило. Жениться с ними было строго-настрого запрещено. Поэтому женились даже на двоюродных, чтоб просто сохранить веру. Мать моя из Мостища, Воложинский район. Раньше как знакомились? Там староверы, тут староверы. Жеребца запрягли, приехали. 13 детей было, 4 брата, 7 девчат. Спрашивают отца:

– Ну, какую выбирать будешь?

– Эту. Как зовут?

– Настя.

– Одевайся, садись в сани.

Жили с семьёй в этом доме – его вернули после реабилитации деда. Держали овец, вот на фото мой дед Тимофей со Скроботовым Лефантием в дублёнках из овчины. Ходили на охоту – вокруг леса, живности разной. Они и сейчас ей наполнены, постоянно встречаемся, но охотиться мне нельзя.

Сто пятая статья Российского УК. Звучит страшно: «Убийство». Подрался с наркоманом, он затылком упал, закрытое кровоизлияние. Я скорую вызвал, но 15 минут – и всё. Почти 13 лет, Калининградская область, посёлок Славяновка.

В “четырёхлетку” я ходил в соседнюю Мелевщину. А 10 классов уже в Сморгони оканчивал в третьей школе. Учиться после окончания не хотел, хотел сразу деньги зарабатывать, и дядька забрал меня в Минск. Устроил на стройку, я сдал на третий разряд каменщика и оттуда ушёл в армию, служил  в роте почётного караула в Германии. После женился в Минске, два сына-близнеца – они каждое лето здесь гостили. Священник Кудряшов их тут крестил – тот же, что и меня в детстве. Я ездил в Якутию на заработки, строил хотоны – фермы на их языке – для коров. В 91-м расстались с женой и я переехал в Слободу к родителям. Работал лесником года три. Потом познакомился с женщиной в электричке, ехал из Минска от сыновей, разговорились. Она оказалась калининградкой, уехали вместе туда, где со мной и случилась вся эта история. А город красивый, очень его полюбил, но мне туда уже не попасть.

Соседский сад, за которым следит Ананий

Пока сидел, в 2007-м умер отец. Когда освободился в 2014-м, мама была в Белковщине в доме престарелых. Я забрал её оттуда, но она мало после этого прожила, через полгода умерла.

Сейчас один тут остался. С братом покойным и соседом – он приезжает периодически из Ошмян – восстановили колодец. Его ещё немцы копали в Первую мировую. Интересно, что вода в нём не убывает, сколько б ни взял – постоянно на одном уровне в два кольца. Здесь всего пять колец, а у меня во дворе – 37. Ведро с дырочкой – это я специально повесил. Было хорошее, но шла уборка колхозного урожая и не стало моего ведёрка. Стащили.

Ещё у нас немецкий “гусак” стоял. Но в том году косилку об него сломали, поэтому трубу откопали и обрезали. Качаешь – трубочка толщиной с палец, но напор воды бешеный был. Опускали проволоку – метра четыре с половиной – уже и вода. Немцы знали секрет.

Раньше в деревне и колонка была. Там дальше водонапорная башня. Но делали ремонт, ребята были немного подшофе – и всё, не работает. Теперь мне водичку на тракторе по вторникам привозит ЖКХ. Если откажусь – соседней деревне тоже могут концы обрубить – у них-то нет колодцев.

Работы в округе нет, Ананий перебивается случайными заработками. Кому покосит, за животными посмотрит, но тяжёлую работу выполнять не может: сколиоз второй степени, болит спина. Нерегулярные заработки случаются и натурпродуктом. Кто-нибудь даст кусок свежины – Ананий опускает её на верёвке в колодец на 37 колец, который выполняет роль холодильника. Обычный сломался, мастер оценил ремонт в 170 рублей.

– Я уже «белый дом» штурмовал полтора месяца, потом обратился к своему участковому, тот – к начальнику милиции, но он сказал: «Что ж мы можем сделать? Предпенсионный возраст, молодые не могут устроиться».

Был вариант на «атомку» дворником за 4 миллиона. Но там замахали руками – стратегический объект, куда мне? Я сразу в открытую говорю, что да как в моей биографии. А какой смысл скрывать? Всё же можно сейчас по компьютеру пробить. Скажу – сразу улыбка у людей с лица исчезает.

На бойню устроился грузчиком, но ненадолго – шесть месяцев всего. Четыре машины по 18-20 тонн раза три в неделю. Сгребаешь в охапку – несёшь на крюк. Тяжело было, но терпел. Плюс полставки ещё – шкуры коровьи засаливал. Почти пять лямов в итоге выходило, хоть приоделся, пожил.

У Анания нет телевизора, единственный источник новостей – радио. Все свои – на единственном в районе старообрядческом кладбище. Мать, отец, брат, племянник. Ближайшая Мелевщина тоже вымирает – осталось три человека.

– Поговорить с кем – роскошь. Вы приехали – уже событие. Кот вот компанию составляет. А живность держать – капитал нужен. Огород сажу. Лук, морковь, чеснок, свекла, редиска по второму заходу уже, огуречики, помидорки, клубника. Вот сегодня автолавка пришла – взял хлеба в долг. Перебиваюсь.

Сначала был небольшой палисадник – пионы, сирень, маки, ирисы, лилейник, дельфиниумы, флоксы – как у всех. Потом – выложенный камнями и дёрном водоём объёмом с ведро и привезённые с Кальварийского рынка Вильнюса первые розы, зачахшие от неумелого ухода. В ходе экспериментов сад постепенно отвоёвывал территорию у огорода и в итоге расположился на шести сотках земли. На эксперименты Александру вдохновляли частные сады из журнала «Вестник цветовода».

– Там не обсуждалось выращивание красивой настурции или рассада бархатцев, – рассказывает Саша. – Журнал был интеллектуальный, статьи печатались не только на садоводческие темы. Если темой номера берётся, к примеру, сирень, то она будет не только в ландшафте, но и в искусстве – литературе, живописи. И, конечно, много фото хороших садов. Там, например, я впервые увидела сад известного ландшафтного дизайнера Людмилы Белых.

Сашин сад вскоре также оказался на страницах журнала – сначала отмеченным жюри конкурса «В поисках райского сада», а через пару лет – в роли победителя, которому полагалась поездка в Нидерланды с посещениями всемирно известных частных садов.

– Поездка очень расширила сознание. Много всего и сразу увидели в садах Аппельтерна – это выставочное пространство с множеством авторских садов. Побывали и в водных садах Ады Хофман, и в садах Мин Руйс, и в небольших частных садах Амстердама – как раз проходили Дни открытых дверей, когда любой житель города может открыть свой сад для посещения. Это тем интереснее, что ты попадаешь в личное пространство – где-то на террасе обедает семья, тебе машут, стоят коляски, велосипеды – всё живое и для жизни. Таким образом мы попали даже в частный сад мэра Амстердама. Из тех садов запомнился сад Музея Библии, где были собраны все растения, в Библии упоминающиеся.

Больше всего меня впечатлил Сад фантазий ума Хэнка Илмерса. Он создан из предметов со свалок – сад старьёвщика, по сути. Хозяин-флорист делал всё вручную.  Конструкции из ванн, корыт, тазиков сочетаются в композиции с простыми растениями, и вещи таким образом проживают свою вторую жизнь.

С лилейниками, горянками и кровохлёбками, провезёнными контрабандой в ручной клади, Александра вернулась в Сморгонь и устроилась на работу ландшафтным дизайнером в ЖКХ. С тех пор для покраски городских элементов типа скамеек и перил стали использовать сурик – Саша сумела довести до городских властей, что это важно:

– Тогда начинаешь обращать внимание на главное – на архитектуру, насаждения. А когда перила мостика красят в изумрудный цвет – это выбивается из общего ансамбля. Или когда скамейка разрисована в полоску – это украшательство, гнездо шалашника, который в подобном стиле украшает дом для привлечения самки. В беларусском пейзаже какие цвета? Традиционный цвет состаренного дерева – дизайнеры используют специальную пропитку, чтоб его добиться. Коричневый, чёрный, зелёный, белый, элементы красного. С чем это можно сравнить? Деревенская хата, бусел – от этого можно отталкиваться.

Вообще, работа в ЖКХ – это был опыт, удачный или неудачный – не могу сказать. Мне хотелось изменить городской ландшафтный дизайн в сторону большего использования многолетних растений. У нас же культ однолетников, которых сажается огромное количество. Причём в сморгонской теплице ЖКХ выращивается их меньшая часть. В невероятных объёмах закупаются в различных хозяйствах сальвии, петунии, цинерарии, бегонии для парадных клумб у исполкома – стоит всё это очень и очень дорого. И так происходит каждый год – лето и часть осени растения порастут-поцветут, затем их выбрасывают. Мне выделяли деньги на кустарники, хвойные и многолетники с непременными ремарками «Как это дорого», и в то же время тратили в четыре раза больше на однолетние растения.

– Что движет в этом случае работниками ЖКХ, как ты думаешь?

– Они так привыкли – на площади должны всегда цвести цветы, присутствовать торжественность. Но это прошлый век, советское наследие. Растения как люди – они меняются, стареют. Использование же однолетников – это как продление вечной молодости. Если посмотреть на европейские города – в городском озеленении широко используются злаки – вейники, мискантусы. Это намного дешевле и не так трудозатратно.

– Из задуманного тебе что-нибудь удалось сделать?

– Мне позволили сделать пару цветников возле фонтана, но до конца всё осуществить я не успела – не выдержала прессинга и ушла.

– Прессинга?

– Я несколько раз обожглась на попытках работать в государственных структурах, в том числе и в ЖКХ. Разброд и шатание внутри. Решения меняются внезапно: «Разворачивайтесь, никуда не едем, потратим деньги на однолетники». Очень малая часть людей понимала, что я хочу сделать. Мне давали рабочих, которые с трудом передвигались с похмелья, меня не обеспечивали ни транспортом, ни инструментами. На мои заявления практически не было реакции, невозможно было работать в полную силу, чтоб не думать, например, как отвезти рабочих на объект. Потом я стала возить их на своей машине, кормить, отвозить обратно. Люди не понимали стратегию – зачем я делаю данный цветник в этом году, если он понадобится только через два года на празднование какого-нибудь юбилея.

Я предлагала сажать сосны и ели – всё упиралось в непонимание начальства. Но вот, спустя годы, сосны наконец посадили вдоль улицы Якуба Коласа в микрорайоне Восточный – я рада.

– Кроме сосен чему ещё?

– В последнее время замечаю много новых посадок в городе – туи, кустарники. Правда, они почему-то часто «выпадают». Вот ещё – в городе установили скамейки со спинками. Они ненавязчивые, хорошо смотрятся, удобны. Хотелось бы, чтоб и в парке такие появились вместо нынешних лавок без спинок – они уместны разве что у магазинов и остановок. К сожалению, пока наша городская среда не рассчитана на людей, чтобы те могли прийти в парк на барбекю или поиграть в настольные игры.

– Какую среду ты создаёшь у себя? Расскажи о своём саде.

– Я двигаюсь в сторону «природности». Даю свободу своим растениям, они сеются где хотят, я занимаюсь лишь художественной прополкой. Когда отцветают наперстянки – хожу и рассеиваю их по всему саду. Коровяки сеются сами, они разбросаны столпами по саду и держат композицию. Вейник остроцветковый даёт волну, массивы – это зопник Рассела, лилейники, посконники, шалфей дубравный. Мне нравится, когда есть баланс. В местах, где растения растут давно и заняли всё свободное пространство, нет сорняков.

Люблю использовать живые изгороди для садовых комнат – таким образом я разгораживаю пространство. Это, наверное, желание спрятаться, но, в то же время, всех видеть. По этой причине я никогда не сделаю перед своим домом сплошного забора из металлопрофиля: хочу наблюдать, что происходит за ним.

Я склоняюсь к тому, чтобы не обрезать растения сразу после их отцветания. По мне, стадия умирания – это самое лучшее в саду. Ничего не могу представить красивее, когда на засохших растениях лежат шапки снега. А весной можно всё обрезать и бросить на землю в качестве мульчи.

Я за то, чтоб использовать местную флору. Хотя тоже прошла через этап коллекционирования – покупала всё новое, мучилась, нянчилась с прихотливыми образцами. Теперь мне нравится то, что напоминает природные виды. Я люблю видовые растения – это значит не сортовые. В прошлом году, например, на рынке были куплены лилейники Миддендорфа и Дюмортье, чем я очень довольна.

Перед посадками я просматриваю много литературы. Не с целью скопировать конкретный кусок сада, а чтоб настроиться на волну. И много наблюдаю за сочетаниями растений в природе, чтобы приблизиться к понятию «природный сад».

– В большинстве беларусских садов работают другие принципы. Можешь их проанализировать и выявить тенденции?

– Я научилась принимать то, что люди разные и они делают сады по своему подобию. Но вообще, часто человек, увлёкшись садоводством, проходит разные стадии, первая из которых – собирательство, когда у тебя много растений по одному экземпляру, и каждый ты трепетно лелеешь. Людям кажется, если они накупят много всего по одному, то сразу будет красиво.

Распространённый приём в наших широтах – выкопать в газоне ямку и вставить в неё одинокое дерево или куст. В таких посадках нет логической связи, это всё равно что хаотично расставить мебель по дому без соблюдения законов функциональности и композиции.

В сад можно гармонично вписать фарфор, железо, стекло, камень, дерево. Пластмассовые элементы типа пальм из бутылок не кажутся мне здесь органичными. Из пластика сделаны сугубо утилитарные вещи – шланг, ведро, лейка – мы используем их в обиходе, но не выставляем напоказ. Ярко-зелёная газонная лента, торчащая из земли приводит к цветовому диссонансу.

Может быть, от недостатка средств или от того, что хочется сделать всё самим, наши люди редко обращаются к специалистам. Я уважаю это желание – пройти самостоятельно через все этапы. Но не надо сразу покупать растения. Очень хочется, но не надо. Сперва стоит определиться с тем, где тебе будет комфортно. Если не получается – обратиться к тому, кто сможет помочь. Может быть, и не к одному человеку: своего специалиста найти сложно. Есть масса рекламы с красивыми картинками, а в портфолио – гномики и отсыпки цветным щебнем. Прежде всего нужно решить для себя, что ты хочешь видеть каждый день, выходя на улицу. Сад – это продолжение дома. И важно, чтобы он не отнимал у тебя всё свободное время и не превращал в раба, требуя постоянных прополок, стрижек и подкормок.

– Например? Что может превратить человека в раба собственного сада?

– Например, растения-экзоты, которые в нашем климате не выживают без того, чтоб над ними не трястись. Часто это нежные хвойные, которые горят каждую весну, как свечки. Дальше – газон, который раз в две недели надо косить, регулярно поливать, подкармливать, пропалывать, подсеивать, вычёсывать. А можно расслабиться и не иметь газона. Или обязательный ежевечерний полив. Я практически ничего не поливаю, только если вижу, что какому-то растению действительно плохо в период долгой засухи. Розы, требующие зимнего укрытия, растения, которые нужно выкапывать, рододендроны, однолетники – всё это требует излишних усилий, от которых можно себя предусмотрительно избавить.

– Что ты читаешь, чтоб быть в теме? Где следить за тенденциями тем, кто хочет создавать комфортное пространство вокруг себя?

– Прежде всего, я бы порекомендовала подписаться в Facebook на харьковского ландшафтного архитектора Марину Крячко и московского ландшафтного дизайнера Людмилу Белых. Обращайте внимание на комментаторов – там много интересных людей, связанных с садоводством. Если говорить о мировых именах, то назову нидерландского ландшафтного дизайнера Пита Удольфа – это родоначальник современного течения в садовом искусстве, называемого «новой волной». Сады новой волны – это сбалансированные сады из многолетников с умелым вписыванием в ландшафт. Чтобы лучше понять, ознакомьтесь с его работами – например, с Хай Лайн в Нью-Йорке – парком на заброшенном железнодорожном мосту. И, конечно, из главных рекомендаций – ежегодная выставка цветов в Челси, где можно следить за мировыми тенденциями в садовом искусстве.

Дар’я Ліс – журналістка і пісьменніца з Залесся, супрацоўнічае з некалькімі друкаванымі выданнямі, робіць матэрыялы для “Радыё Рацыя”. Даша працуе праз Інтэрнэт, яе рабочы дзень праходзіць у бацькоўскім доме на ўскрайку вёскі, да Смаргоні 13 километраў, да Мінска 100 і столькі ж – да Вільні.

Дар’я шмат вандруе. Часам нагодай для паездак становіцца адсутнасць неабходных складнікаў для электравазка ў Беларусі. Напрыклад, акумулятары, 2 штукі, 400 еўра, у Беларусі іх купіць немагчыма – сям’я выпраўляецца ў Вільню. Вандроўкі – гэта важна, Даша карыстаецца любымі нагодамі бачыць іншае: “Калі ты сядзіш бязвылазна дома, не выходзіш за межы сваіх чатырох сцен, вельмі цяжка напісаць штосьці новае, таму што ты не бачыш нічога новага”. Дар’я хварэе на спінальна-мышачную атрафію (СМА).

Сёлета Даша стала стыпендыяткай прэміі імя Магдалены Радзівіл для пісьменніц і перакладчыц. Суму ў 2000 рублёў яна дэкларуе на электравазок. Агульная сума непад’ёмная для сям’і, таму ў красавіку быў аб’яўлены збор сродкаў праз “Талаку”. У Фэйсбуку з’явіўся хэштэг #вазок-танк – ім пазначаецца інфармацыя, якая тычыцца збораў для Дашы. Вазок-танк устойливы, мае высокую хуткасць, можа ездзіць па дрэнных дарогах і пераадольваць бардзюры і парогі.

– Цяперашні мой вазок харошы, але ён для памяшканняў і для добрага асфальта, – кажа Даша. Я пастаянна прапорваю колы. Вось гэта новыя пратэктары – я такіх знасіла ўжо штук пяць. Як выйду гуляць пасля зімы – вечна які-небудзь цвік ці шкло падчаплю. Ізноўку вось чыгунку раздзяўбалі пасля зімы. У прынцыпе, можна праехаць, калі цябе хто-небудзь страхуе. Не – вельмі рэальна навярнуцца. Калі я толькі купіла электравазок і была смелая, то хадзіла праз пераход адна. Але, напрыклад, выпадак – два гады назад кола правалілася ў шчыліну на рэйках, а цягнік ужо падыходзіў. Дзякуй богу, я была з мамай і сястрой”.

На “Талацэ” заяўленая сума ў 34 тысячы рублёў, пакуль сабрана менш за палову. Даша ўвесь час маніторыць рынак і шукае таннейшыя варыянты. Здаецца, такія існуюць, але праблема ў тым, што ў Беларусі нельга “прымерыць” вазок на сябе, іх няма ў продажы – толькі пад замову.

– Калі я збірала грошы на свой першы электравазок, людзі казалі: “Чаму так дорага? Гэта ж на ўзроўні машыны”. Тады ён каштаваў 4 тысячы еўра. Але я не параўноўвала б вазок з машынай. Я параўноўвала б яго з нагамі. І была б не супраць, каб ён каштаваў танна. І хадзіць таксама была б не супраць – гэта столькі грошай зэканоміла б. Наогул, хварэць у Беларусі дорага. Нават не будзем браць вазок – калі прымаць і рабіць усё, што рэкамендуецца, то, па першае, гэта вязізныя сумы, па-другое, ты патраціш на гэта ўсё жыццё. Я раблю па мінімуму.

Многія людзі жывуць, спрабуючы перамагчы хваробу, і трацяць на змаганне ўвесь час. Мне гэта непатрэбна. Я нават пацапалася з-за гэтага з інструктарам, які настойваў на тым, каб я больш займалася. Ён лічыў, што са мной трэба размаўляць, як з чалавекам, які падае духам. Я не падаю духам, але не хачу траціць жыццё на тое, што не дае выніку. Вазок, які я хачу набыць, ўпісваецца ў мой быт, дапамагае падтрымаць цягліцы і не ператварае жыццё ў трэнажорны зал.

Вертыкалізатар паказаны для падтрымкі цягліц у лепшым стане, каб дасягнуць нейкай рэмісіі. Ты сядзіш цэлымі днямі, стамляешся ад аднолькавага становішча, з-за гэтага паўстаюць дадатковыя праблемы – з суставамі, з проседнямі. А так – можна націснуць пімпачку, пастаяць, каб не так балела спіна. Як трэнажор. Ёсць стацыянарныя вазкі, я такім карысталася ў Рэспубліканскійм рэабілітацыйным цэнтры ў Аксакаўшчыне, стаяла ў ім падчас пасляаперацыйнай рэабілітацыі. Дзякуючы комплексу працэдур я практычна вярнулася да свайго дааперацыйнага ўзроўню.

Аперацыя праводзілася 9 год таму, Дашы было 26. Каб прадухіліць дэфармацыю хрыбетніка, у спіну ўсталявалі тытанавую канструкцыю. На той момант Даша не ведала дакладнага дыягназу, толькі здагадвалася. Напярэдадні быў дыялог з анэстэзіолагам:

– Які ў цябе ўсё ж такі дыягназ? Я штосьці сумняюся наконт наркозу.

– Ведаеце, я так вырашыла, і неўролаг так вырашыў, хоць і без ДНК-тэста, але я чытала ў сеціве, што гэта СМА.

– Ладна, пачытаю ўначы ў інтэрнэце – саабразім.

– Пасця аперацыі дзеля ўласнай цікавасці я вырашыла даведацца, што ў мяне за хвароба, у рэшце рэшт. Выжыла пасля наркозу – можна рухацца далей. Аналіз рабілі дыстанцыйна. Адаслалі яго ў Маскву, а заплаціць з Беларусі не можам. Давялося аплочваць з Калінінграда. Пацвердзілася СМА. Па выніку майго аналізу, як сказалі амерыканскія дактары, сястра магла таксама апынуцца хворай. Але выявілася, што Сашка толькі носьбіт – значыць, усё нармальна. Гэта спецыфіка захворвання: 50% дзяцей – носьбіты, 25% – не носьбіты і не хварэюць, 25% – хворых. Там столькі гэтых схем для бацькоў, каб разабрацца! Сястра магла б нарадзіцца хворай, але трапіла ў 50%. Калі б бацька яе дзяцей таксама быў носьбітам, дзіця знаходзілася б у групе рызыкі. СМА – адна з чатырох мутацый, на якія робяць аналіз пары ў цывілізаваных краінах пры планаванні цяжарнасці. Калі яны носьбіты, то робяць ДНК-аналіз плода. Пасля можна вырашаць – аборт ці нараджэнне хворага дзіцяці.

Дашына мама, Тамара Уладзіміраўна, якая завіхаецца на кухні, уздыхае.

– Мама, такая практыка цяпер ў свеце.

– Але ёсць сем’і, дзе і два, тры дзіцёнкі хварэюць.

– Аналіз плода паказаў бы гэтую мутацыю.

– Мутацыю паказаў бы – і што? Як потым не нарадзіць гэта дзіця?

– Але навука дае магчымасць падрыхтавацца да гэтага. І яшчэ ў чым сэнс цяпер. Калі дзіцё нараджаецца са СМА, у ЗША ёсць магчымасць даваць яму з нараджэння лекі. Ну а ў нашай краіне – каб проста быць маральна гатовымі.

Лекі, пра якія кажа Даша, – Спінраза. Першы ў свеце сродак для лячэння СМА, распрацоўка ЗША, ін’екцыі ў паяснічны аддзел хрыбетніка. Гадавы курс – 750 тысяч даляраў, для падтрымання эфекту – па 375 тысяч штогод. Даша тлумачыць прынцып дзеяння:

– Ёсць ген SMN1 – ён ў нас паламаны. З-за гэтага не выпрацоўваецца ў дастатковай колькасці бялок, патрэбны для выжывальнасці мотанейронаў спіннога мозгу. Спінраза запускае ген-дубль, SMN2, ён часткова прыкрывае тылы, выпрацоўвае больш бялка. Гэтыя лекі не лечаць паламаны SMN1, такога лякарства няма. Але гэта дазваляе захаваць статус-кво. Спінраза асабліва паказаная дзецям са складанай формай СМА – першай і другой, асабліва ў пачатку хваробы.

– Які тып у цябе?

– Я аптымістка, лічу, што трэці.

– Гэта нельга дакладна высветліць па аналізах?

– Тып вызначаецца толькі знешнімі назіраннямі. З другім людзі не ходзяць, а я прыкладна да 12-ці год ўсё ж хадзіла.

У Італіі ўжо даўно дзейнічае праграма падтрымкі людзей са СМА. Калі дзіцёнак захварэў, тэрапеўт адразу прызначае яму праграму рэабілітацыі. Яны ведаюць якія падтрымліваючыя прэпараты трэба ўжываць, калі зрабіць карсэт, які вазок атрымаць цяпер, які – праз пару год, калі зрабіць аперацыю, каб не дапусціць развіцця скаліёзу. Плюс рэабілітацыйныя штогадовыя праграмы адпачынкавага тыпу.

У нас таксама па законе раз на два гады можна разлічваць на пуцёўку ў санаторый. Калі пастараешся і калі не будзе вялікай чаргі. Але шмат “але”. “Сацыяльныя” санаторыі часта бедныя ў плане працэдурнай базы і безбар’ернасці. Ёсць добры санаторый “Белая вежа”, але ён далекавата. Тыя, што знаходзяцца бліжэй, – не вельмі якасныя. Як “Вяжуці”, напрыклад. Мы ездзілі па бясплатнай пуцёўцы ў “Радон”, я засталася незадаволенай: там дрэннае безбар’ернае асяроддзе. Але ў любым захворванні важна выходзіць за межы свайго дома, каб змяніць абстаноўку.

За зменай абстаноўкі мы з Дашай і яе пляменніцай Машай выпраўляемся ў кавярню. Кавярня – ў сядзібе Агінскага, сядзіба – за чыгункай, далей – роўны асфальт і алея са старых ліпаў. У кавярні, кажуць, смачныя круасаны. Даша яшчэ не была тут – мела падозранні на “парожак”, які цяперашні вазок самастойна пераадолець не можа. Такія “парожкі” ў будынку паўсюль, у кавярні – таксама, ёсць рэзон не заходзіць увогуле, але мы заходзім.

– Тут пандус зрабіць – раз плюнуць, – кажа Даша. – Можна нават майстар-клас правесці. У нас дома дзе-нідзе ёсць парогі і мы зрабілі пандусы – проста прыбілі закругленыя дошчачкі. Напішу намесніцы дырэктара сёння. Увогуле, у мяне добрыя адносіны з працаўнікамі музея, яны заўсёды запрашаюць на імпрэзы, часам, нават квіток не трэба браць. Але такія моманты – з аднаго боку будынка пандуса няма, з другога – ёсць, але зроблены парог. Здаралася, звярталіся па дапамогу да кагосьці з працаўнікоў сядзібы – яны не адмаўляюць. Але я не хацела б прасіць аб дапамозе, я хацела б праехаць сама. Такія сітуацыі напружваюць, і ты разумееш, што нашмат прасцей сядзець дома.

Калі зімой яшчэ нармальна не выходзіць цэлымі днямі, то летам – не. Я казала, што ахвярую прэмію на вазок, – там не было ўмоваў, каб строга на творчасць, але тут ёсць сувязь. Вазок дае мабільнасць і магчымасць лепш сябе адчуваць, адпаведна – пісаць кніжкі і артыкулы. Я вырашыла, калі я патрачу прэмію на вазок, то выдам кніжку за свае грошы – мне падаецца, так будзе справядліва.

Дапамагчы Дашы набыць вазок можна некалькімі спосабамі:

Па-першае, праз сістэму WеbPay, націснуўшы на неабходную суму праз інтэрфэйс платформы Талака. Калі ў вас будуць праблемы, пішыце каментары ў праекце, вам адкажуць мэнэджэры “Талакі”.

Па-другое, праз сістэму PayPal на акаўнт zammel.peter@gmail.com з пазнакай “Daria Lis”

Па-трэцяе, праз сістэму ЕРИП, вось шлях:

– Система «Расчет» (ЕРИП) – Финансовые услуги – Электронные деньги – Пополнение эл. кошелька belqi – Введите номер кошелька: 375296553013

Па-чацвёртае, на дабрачынны рахунак:

Транзітны рахунак банка 3812 114 000 312

“Прыёрбанк” ААТ

Код банка 749

УНП 100220190

Назначэнне: для залічэння на дабрачынны рахунак № 749142-00631-000001 Ліс Дар’я Алегаўна

Семья из Сморгони перебралась на хутор у деревни Заблотье. Преподаватель музыки Виолетта и мастер на все руки Анатолий живут здесь пять лет, до минимума сведя контакты с внешним миром. Место примечательно тем, что в Первую мировую здесь был немецкий тыловой госпиталь. Широкая длинная траншея в сосновом лесу напротив дома.

– Сюда редко приезжают компании и нам это, в общем-то, нравится, – говорит Толя.

На хуторе есть телефонная линия, но интернет не проведён – нет необходимости. Если что, можно залезть на яблоню с Виолеттиным телефоном – там неплохо тянет 3G.

Виолетта преподаёт фортепиано в Жодишках и в Вишнево. Добирается на машине коллеги, иногда – на своей или на автобусе. Транспортное сообщение с Жодишками неплохое, с Вишнево – сложнее, автобус только в 5 утра, приходится искать варианты. Виолетта – человек городской, но хутор ей нравится отсутствием людей. Говорит, что мизантроп, но чаем угощает.

– Как близкие восприняли ваш переезд?

– Семья Толика хорошо, а мои до сих пор ждут, что вернусь в город.

– Не посещают такие мысли? Трудно же было осваиваться?

– Конечно, трудно. Особенно с огородом управляться. Но в город возвращаться не хочу. Единственное, чего не хватает, – это ванны.

Для Толи, который вырос на хуторе в пятнадцати километрах отсюда, покинуть город не составляло труда.

–  Это была деревня Шестаки, что по дороге на Вилейку, там я провёл детство, даже из детского сада туда убегал. Хотя садик у меня был суперкрутой – тот, что возле автобазы, с забором со зверушками. Но забор есть забор. В один из побегов я добрался до больницы. Едет бабка на велосипеде: «Чый ты ёсць?» «Бабы Стасі» «А дзе баба Стася?” Ну я и рассказал. «Дык я яе знаю, садзіся на багажнік»  – и меня в деревню. Все каникулы там проводил.

В своё время я чуть было не уехал на Полесье. Потом на полтора года меня занесло в Москву. Потом я понял, что разницы, в общем-то, нет. Какое-то время мы жили с родителями. После я уехал в Китай на девять месяцев. Вернулся – купили этот дом.

Судя по надписи на фундаменте, он построен в 1954 году. Был ещё более старый –  на месте нынешней летней кухни и мастерской. Дом несколько раз продавали, поэтому об изначальных владельцах практически ничего неизвестно. До нас здесь пыталась жить женщина из города. Первым делом повесила спутниковую тарелку. В общем, долго она тут не прожила.

Ещё в советские времена на хуторе сделали скважину. После мелиорации уровень грунтовых вод упал и воды в старом колодце не стало. Прежние владельцы добились от сельсовета решения проблемы. Так здесь появилась скважина, сейчас мы её приводим в порядок: она всю жизнь с «Ручейком» работала, от его вибрации осыпалась и заиливалась. Кроме того, нужно достать оттуда сорвавшийся насос.

В Первую мировую здесь был немецкий тыловой госпиталь

Деревня Заблотье стоит в отдалении от дороги и окружена колхозными полями с вкраплениями перелесков. На северо-западном горизонте виднеется костёл в Данюшево, ещё более отдалённом от Р95. «Бальшака», как говорят местные. Для местных переезд молодых людей в медвежий угол за фермой и лесом – событие. Но свою заинтересованность напрямую выражать стесняются.

– Когда сюда переехали, думали, будем со всеми дружить. На деле выходит немного иначе. С соседями я общаюсь, но не слепой же. За спиной – байки, сплетни. Едешь на велосипеде: «Столька машын каля хаты стаіць, а ты на ровары!» Радости от постоянных пересудов мало.

Толик рассказывает о жизни на хуторе рассудительно, без экзальтации. Пришлые и хуторяне – подозрительные элементы в белорусской деревне. Тут же они представлены в одном лице. К тому же мешают маневрам колхоза и инспекции охраны природы, у которых разные взгляды на дорогу к хутору. Инспекция хочет перекрыть путь к закрытой свалке, которая остаётся намоленным местом для сельчан, а колхоз – закрыть проезд через ферму, чтоб никому не повадно было вывозить то, что плохо лежит. Во всей этой круговерти – маленький жёлтый дом, с одной стороны лес, с другой – поле. И небольшой огородик, где Толя с Виолеттой ставят эксперименты по выращиванию цветной капусты и нута.

– Бабушка Виолетты нас учит: «Главное, купить правильный плоскорез Фокина!» У неё их 3 или 4, – говорит Толя, прокручивая ролик, который вдохновил пару на новый эксперимент, где успех обусловлен симбиозом соседствующих культур.

Толя – экспериментатор. По образованию – инженер-технолог машиностроительного производства, диплом не пригодился.

– Работать с восьми до пяти с отпуском раз в год? Надолго меня не хватило бы. С трудом представляю условия, в которых мне пришлось бы так жить. Я импульсивный человек, и работа у меня совершается такими же импульсными порывами.

Импульсными порывами, например, была сделана печь. Небольшая конструкция типа «столбик» отапливает весь дом.

– Здесь была печка, но в аварийном состоянии. Я сначала насмотрелся в журналах новомодных гламурных сооружений, но Сергей Нагаев (гончар – прим.авт.) меня отговорил – спасибо ему за это. У него я и консультировался, пока занимался печью. В итоге практически повторил то, что было раньше, это заняло несколько месяцев.

– Печка делалась два года, Толик, – отзывается из кухни Виолетта.

– Не, я говорю о фактической работе. То, что я ей не занимался год, – это не считаю.

– И как? Понравилось? Планируешь брать заказы?

– Понравилось, отопительные приборы – мой фетиш. Но есть люди, которые делают это лучше. Я в своей нише останусь.

– Твоя ниша – это какая?

– Мастер на все руки. Мой дед работал мастером производственного обучения, учил трактористов, специализированных журналов было валом. «Моделист-конструктор», «Техника молодёжи», «Радио» – это был мой арсенал, отсюда всё пошло. Недавно вот осенило – за 3 дня велик собрал. Хорошие колёса, трехскоростная планетарка, достаточно лёгкий – что ещё надо?

Перед домом стоит УАЗ. Благодаря ему Толю без труда можно идентифицировать в городе.

– Это машина, которая научила меня спокойствию, очень надёжная. Достаточно экономичная для своего класса. А о том, что она может, я вообще молчу. Она едет там, где, казалось бы, проехать – без шансов. О проходимости УАЗа ходят легенды. Проектировали его около 10 лет. В 80-х, по моему, годах, решил выпендриться Land Rover. Подготовили автомобиль и заехали на вершину какого-то склона. Счастливые, погнали фиксировать результат. А им: «Не, ребята, тут в 72-м в ходе серийных испытаний два УАЗа побывало». Потом тот же Land Rover делал две версии машины – обычную и десантную, чтоб можно было с парашютом сбросить. Сверхлёгкая, с кучей специальных алюминиевых деталей. И вся эта кухня всё равно получилась тяжелее вот такого штатного «Козла».

В гараже Толи реанимируется единственный в Беларуси «Пакард».

– Его делали наскоряк какие-то братки в 90-х – судя по тому, какой они мотор поставили. При внимательном рассмотрении машина кривая. И рама лежит на колёсах, и кузов криво сварен. А так на ходу – поставить колёса, налить солярки – и можно ехать.

Из раритетов имеется также мопед «Рига-7» 1973 года выпуска. Любимец Виолеттиного дедушки, после смерти которого был поставлен ржаветь в подвал. Бабушка наводила порядок – так о нём и вспомнили.

– Позапрошлой зимой я перебрал его, почистил, покрасил в исходный цвет. Сколько это ему лет? 44 получается? Нужно пройти техосмотр, сделать страховку, номера – Виолетта будет на работу ездить. Или в Сморгонь можно гонять. Годный мопед получился. Вот для фотки пиджак надел. Как назовёшь статью? «Заблотские волки»?

Што такое фонд “Крэўскі замак”?

Гэта група людзей, апантаных беларускай гісторыяй і спадчынай. З 2004 года яны займаюцца захаваннем і даследваннем Крэўскага замка.

Што было зроблена?

– Праведзена больш за 20 валанцёрскіх летнікаў і экспедыцыяў у Крэве.

– Выратаваны ад разбурэння і закансерваваны будынак былой Міквы.

– Праведзены фестываль “Крэўскі кірмаш-2011”.

– На падставе матэрыялаў Фонда:

• выдадзены шэраг кніг: “На “Панскіх” могілках Плябані, “Невядомы Ракаў. Могілкі пад базыльянскім крыжам”, “Пазіцыі германскіх дывізій у Беларусі: Сектар Вішнева-Крэва”;
• выкананая 3D-мадэль Крэўскага замка.

– Праводзіліся раскопкі на Княскай вежы, Крэўскім гарадзішчы, Юравай гары, Татарскай гары, Мікольскай гары з рэшткамі Мікольскай царквы.

Сярод каштоўных артэфактаў, знойдзеных падчас раскопак, – развал печкі 13 ст. са слядамі ахвярапрынашэння, фрагменты вітража, люстры, канструкцыяў Мікольскай царквы, пахаванне аднаго з апекуноў прыходу св.Міколы, падмуркі назіральнай вежы пры замку, гліняны славянскі посуд 13 ст., фрагмент сірыйскага шклянога посуду 13 ст., фрагмент амфары, матрыца для адліўкі срэбных упрыгожанняў у выглядзе лілеі, краменны скрабок перыяду Неаліту, брактэат 13 ст., г.зв.  “аднабаковая” манета, – дарэчы, надзвычай рэдкі артэфакт у нумізматыцы.

Аб чым кажуць артэфакты?

Аб тым, напрыклад, што Крэва ў 13 ст. было буйным рамесным цэнтрам, што грала важную ролю ў міжнародным гандлі і – што крэўскае гарадзішча нашмат старэйшае, чым меркавалася раней. Замест датавання 16-17 ст.ст. цяпер можна з дакладнасцю казаць аб 10-13 ст.ст. Таксама на лакальным прыкладзе Крэва можна рабіць высновы пра этнічны склад падчас фармавання летапіснай Літвы. Балцкая ці славянская? Адказаць на гэта і іншыя, датычныя спасціжэння спадчыны Усходняй Літвы, пытанні дапамогуць далейшыя даследванні.

Для чаго патрэбны грошы?

– На выдаткі для Нацыянальнай акадэміі навук. Фонд выступае замоўцам палуг і аплочвае іх.

– На інвентар для раскопак.

– На выданне альманаха “Kreva Incognita”, прысвечанага спадчыне Крэва.

Сума невялікая – 5 000 рублёў. Гэта адна з прыступак да мары. Амбіцыі фонда сягаюць да стварэння гісторыка-культурнага запаведніка, які аб’яднаў бы ўсе гісторыка-культурныя ландшафты Крэўскага краю. Кожны можа спрычыніцца да гэтага па спасылцы.

Несколько лет назад Алексей Дергачёв отправился в бессрочное путешествие. Конечной точки не было. Отправной была Москва, куда уроженец Сморгони некогда уехал за успешной карьерой.

«Я не уходил в запои. Не закрывался в офисном туалете, чтобы поплакать. Вечерами не сидел задумчиво в ванной с включенным в розетку феном. Во время совещаний не выводил слово «тлен» на каждой странице ежедневника поверх списка задач и целей, ни одна из которых не являлась по-настоящему моей», – без драматизма и с долей самоиронии описывает Лёша отсутствие кинематографических симптомов, свалив всё на которые, можно беспечно двинуть в Индию по следам многочисленных московских дауншифтеров. Симптомы нашла официальная медицина.

 – Я уезжал из Москвы полуразрушенным, после серьезной болезни. Причиной её, в первую очередь, стала напряженная офисная работа и отсутствие времени на то, чтобы заняться собственным здоровьем.

Поэтому тогда я дал себе обещание никогда не возвращаться к классической офисной жизни.

Многие едут в Индию искать себя. Я тоже ехал с мыслью «найти», хотя не представлял, с чего начать. Но я точно знал, чего не хочу.

Программы по просветлению у меня не было. Я и в Индию-то попал случайно, мне было не принципиально, куда ехать. Вообще я собирался на Шри-Ланку, после – в Таиланд, но тут подвернулся дешевый авиабилет в Индию за 60$ и я решил на пару недель поехать в Гоа.

О Гоа и индийском менталитете

За год до тех событий, когда я летел в Гоа как турист, познакомился с человеком, который много лет жил в путешествии. Я помог ему с багажом, по которому был перегруз. В Гоа он помог мне с жильём и познакомил с людьми. Несмотря на то, что Гоа – очень маленький штат, там много разнотематических комьюнити, которые между собой почти не пересекаются. Йоги, вегетарианцы, наркоманы, бандиты, хиппи, музыканты, мамы с детьми, алкотуристы, любители рэйв-вечеринок… Мне повезло – я познакомился с творческой тусовкой в Арамболе. Тогда у меня уже сформировалось желание бросить офис. Но в Москве были постоянные вопросы, накачивание страхами. Ты заряжаешься этими страхами, в этом кругу людей ты живёшь и склонен доверять их мнению. И вот эта встреча с человеком – не сумасшедшим, не умирающим с голоду, который тоже когда-то работал в Москве и оформлял бассейны для богатых людей. Теперь он живёт так, и это не страшно.

В Гоа я провёл несколько месяцев. Поскольку Гоа был португальской колонией – это сейчас самый богатый и самый туристический штат Индии. Более комфортный, чистый, прилизанный. Отправь среднестатистического человека в какой-нибудь Бихар – один из беднейших штатов – неподготовленный сойдёт с ума. Там вычищается всё сознание, ты понимаешь, что вообще ничего не понимаешь об Индии. Поэтому Гоа – хорошее место для старта. Тем более, там собирается очень интересная тусовка.

Это только кажется, что там живут лоботрясы. С утра до вечера ты чем-то занят. Мы с друзьями, например, приглашали музыкантов со всего мира и организовывали концерты живой музыки на берегу океана. У нас было кафе, на сезон ко мне приехали родители, они готовили драники, я – азиатскую лапшу, друзья – ещё что-то. Можно чему-то учиться или учить других – есть множество направлений. Хочешь – вышивай, хочешь – танцуй, занимайся йогой, массажем, шей, готовь, рисуй.

Самое интересное для меня – это люди, которых я встречал в путешествии. Я жил в офисном мире, люди в нём целеустремленные, амбициозные, для которых материальные цели и задачи – первоочередные. Это кажется нормой. А там встречаешь других людей, которые живут кочевой жизнью, с необычными увлечениями и жизненными историями. Я раньше только слышал о них, но считал потенциальными пациентами Жодишек. На деле оказалось, что по уровню счастья они на порядок выше среднестатистического жителя мегаполиса. Как это оценивается? По внутреннему удовлетворению от того, как ты живёшь.

Наш климат не способствует этому. Там же иначе. Хотя, кажется, с чего бы радоваться местным жителям? Живут в коробках на 1 доллар в день, никакого светлого будущего у них нет, их дети, скорее всего, даже в школу не смогут пойти. Их спасает кармический подход. Жизнь – это череда перерождений: «Тут помучаюсь, там получше будет». Они знают, что у них впереди несколько тысяч жизней.

За что ещё люблю Индию – там никто не держит тебя за идиота, которого нужно во всем контролировать и ограничивать. Там ты сам устанавливаешь себе правила и границы. Главное – улыбаться и с уважением относиться к людям и их традициям. А что ты делаешь с собой – никого не волнует. Главный негласный принцип в Индии – не вмешиваться в чужую карму. Если хочешь ехать в поезде, свесив ноги со ступеней – никто слова не скажет. Хочешь выпрыгнуть из поезда на ходу – да ради бога! Хочешь ходить голым по улицам Дели – вперёд! Нет водительских прав – ничего страшного. Хочешь ездить без шлема – пожалуйста.

Просто если ты действительно идиот – то разобьешься и облегчишь жизнь другим, кто умнее. Естественный отбор. Самое страшное наказание – это штраф-взятка максимум в 5$, если у полицейского плохое настроение и ему удалось тебя остановить. Потому что, если ты не остановился и проехал мимо, то, наверное, тебе куда-то нужно срочно ехать и никто тебя не будет догонять. Конечно, пока не поймешь хотя бы основных правил поведения – лучше не наглеть и не экспериментировать. Если ты кого-то серьезно обидишь, индусы запросто могут устроить самосуд и никакая полиция не поможет.

О Гималаях

Даже если тебе очень нравится Индия, ты всё равно находишься там в состоянии некоего напряжения и готовности к чему угодно – это хороший опыт, но такое состояние не даёт до конца расслабиться. Вначале тебя качает, а потом хочется сбежать от постоянного дискомфорта, еды, грязи, этого индийского раздолбайства. Спишь в отелях, где блохи, где грязные простыни, где нет туалетной бумаги, полотенец, горячей воды, всё засаленное, шатающиеся стены. Иногда попадаешь в такие места, где просто нечего есть. Всё настолько напичкано специями, что внутри начинается пожар. После такой пищи ты можешь есть хоть землю, хоть гнилые яблоки – всё будет одинаковым на вкус. Рано или поздно тебе захочется передышки – нормальной еды и чистого белья, увидеть что-то, что порадует глаз. Это можно найти, забравшись в Гималаи. Там другой климат, ближе к тибетским колониям – вкусная еда, нет антисанитарии, тебя не преследует вонь.

Автобус в Гималаях движется в 30-ти сантиметрах от обрыва, и часто он-таки срывается с него со всеми пассажирами – ты узнаёшь об этом из новостей. А сейчас едешь в нём ночью,90 километров в час. Потом страх отпускает. «Карма», – как они говорят.

Я путешествовал там на мотоцикле. Ладакх – самый северный штат, когда-то это было закрытое от всего мира автономное горное королевство. Туда ведёт только один наземный путь, и открыт он лишь несколько месяцев в году. В июне дорогу чистят от снега, восстанавливают, никакого асфальта, вечные селевые потоки. Это одна из самых высоких в мире дорог, на которой, к тому же, находится самый высокий в мире перевал – 5600 метров над уровнем моря, – мне довелось преодолеть его дважды. Высота там такая, что ничего не растёт – ни трава, ни деревья. Просто каменистые разноцветные горы, снежные вершины, реки – всё очень живописно, но как на другой планете.

Был момент, когда узкую дорогу перегородил грузовик, я попытался его объехать и провалился по пояс в реку. Там нет gsm-связи, не работают gps-навигаторы, ты не знаешь, где ближайшее жильё. Тает снег, навстречу текут потоки ледяной воды, едешь и молишься, чтоб не заглох мотоцикл. В конце концов, я добрался до какой-то кибитки. В сезон тибетцы приходят на эту дорогу, ставят времянки, продают еду – очень базовый ассортимент. Там ты можешь поесть и переночевать. Рядом течёт река, днём она шумит, а ночью перестаёт – замерзает. Дров нет, тибетец набрал каких-то колючек и ими разжёг огонь. Всё продувается, не отапливается. Выглядит это так: большой тибетский шатёр, внутри буржуйка, на полу имитация кроватей из камней, брошены матрасы, на которых уже лет 15, наверное, спят путники. Падаешь на них в шапке и куртке, изо рта идёт пар, засыпаешь.

О Далай-ламе

Какое-то время я жил в Дхармсале – это поселение в Гималаях на территории Индии, в котором находится тибетское правительство в изгнании и резиденция Далай-ламы XIV. У меня была студенческая годовая виза, и часть времени там я изучал буддийскую философию в тибетской библиотеке. Но студент из меня был средний – мне было скучно ходить на лекции, где разбирали священные тексты – я больше путешествовал. Там, собственно, я и взял напрокат мотоцикл, который до этого не водил, да и прав на него у меня не было. Когда-то я не сдал в Сморгони вождение мотоцикла, потому что в ГАИ не оказалось размеченной площадки для этого вида транспорта. Но, поскольку деньги за сдачу экзамена я уже заплатил, мне поставили «незачёт». Для Беларуси это нормально, поэтому зла я на них не держу.

Живя в Дхармсале, сделал для себя интересные выводы. Мы привыкли к тому, что президенты и политики вообще – это изолированные от народа люди. Их редко любят или уважают. А там – безусловная искренняя любовь.

Далай-лама едет на машине – обычной, небронированной – и люди выходят его поприветствовать. Человеку 80 лет, но говорит без бумажек, правильная речь, трезвые рассуждения, отличное чувство юмора, начитанный, некатегоричный, эрудированный.

В Дхармсалу приезжает много туристов, и Далай-лама периодически проводит аудиенции – нужно просто заранее зарегистрироваться. Люди могут задавать вопросы – никаких предварительных согласований, стоит микрофон – говори. Свободная атмосфера, много шуток, смеха. У него, конечно, совершенно другое восприятие мира и другое мышление. Он говорит не о проблеме, а о первопричине. Рассказывает, почему мы пришли к тому или иному. Например к войнам, хотя должны были бы стремиться к равенству и взаимоподдержке. Говорит о сложных вещах лаконично и понятно. О болезнях, о дружбе, о смысле жизни, о любви – ты слушаешь и у тебя всё проясняется. Чистейший ум. Восторг и уважение.

О будущем

Во время путешествия ты заряжаешься, берёшь-берёшь-берёшь, но рано или поздно появляется желание отдать. Мне нравится писать – пока я делаю это для себя и немного для своего блога. Возможно, со временем из этого вырастет какой-то полезный для других людей проект. Я люблю азиатскую кухню, мне нравится готовить. Появилась идея сделать с друзьями в Москве проект с азиатской едой. В Беларуси бизнес открывать не хочу – это глупо, бесперспективно и вряд ли принесет удовольствие. Буду ждать, пока к власти придут молодые и адекватные люди. В Москве и России в целом сейчас намного проще не только организовать своё дело, но и вести его. Там скромный бизнес с годовым оборотом в миллион долларов не вызывает приступов жадности у государства – плати налоги и спокойно развивайся. Мне это интересно, в то же время, проект не будет отнимать много внимания и энергии. Я знаю, что если начинаешь заниматься любимым делом, от которого тебя качает, ты не пропадёшь – у тебя всегда будет за что поесть и где поспать.

Относительно средств – я не трачу их бездумно, но и не накапливаю специально. Мне нужно ровно столько денег, чтобы о них не думать. Нужно же мне их немного, поэтому я всегда могу себя обеспечить. В Беларуси я считаюсь тунеядцем и мои два высших образования вряд ли помогут мне найти в Сморгони работу выше 200$. В Москве мои знания и прежний опыт работы в западных компаниях позволяют зарабатывать такую сумму за 1-2 дня.

В Азии за такие деньги можно скромно прожить почти месяц.  К тому же, я могу зарабатывать в путешествиях, выполняя удаленную работу через Интернет. На пенсию я тоже не рассчитываю, потому что нынешняя пенсия – это издевательство. Если что, у меня есть участок земли в Беларуси – не пропаду.

Что касается путешествий, то в 2017 году я собираюсь побывать в Сингапуре, Малайзии, Вьетнаме, Турции и, если повезет, добраться летом до Португалии. Если всё пойдет совсем не так, я буду только рад. Я не сторонник путешествий в бешеном темпе, мне нравится где-то пожить длительное время, познакомиться с местной культурой, пообщаться с людьми, послушать их истории, узнать, что они едят, чем живут, о чём мечтают. Мне понравилось на Суматре в Индонезии, планирую в этом году прокатиться по острову на мотоцикле. У них, конечно, есть все блага цивилизации, но они живут теми же традициями, что и 100-200 лет назад. Хотя я понимаю, что через 7-10 лет исчезнет и это. Азия сейчас идёт по такому пути. Уничтожают рисовые поля, леса, джунгли, чтоб засадить территорию пальмами для производства масла. И на Суматре выжигают леса – такое понятие у людей. Есть кусок земли, джунгли, человек ничего с него не получает. Посмотрел на соседа, который на месте джунглей посадил пальмы и зарабатывает деньги. «И я своё сожгу». Ну и понеслось. Поэтому хотелось бы успеть застать то, что пока ещё есть.

Маша окончила спортивную школу олимпийского резерва и могла бы строить карьеру в художественной гимнастике, но выбрала профессию с меньшей физической нагрузкой. И с большей – эмоциональной. Маша Филистович – ветеринарный врач. С детства она не представляла себе другого пути. Правда, вожделенная профессия в детских мечтах значилась как «психолог животных».

«С людьми – сложнее», – говорит Маша. Но с людьми в семье ей повезло. В вопросах принципиальности хороший пример дали родители. Маша вспоминает, как отец, противясь приговору работников горветстанции «Усыпить», ездил по Сморгони с переломанным двухнедельным котёнком. И-таки сумел настоять на рентгене в человеческой больнице. Который, впрочем, оказался бесполезным: на снимке вместо крохотного котячьего позвоночника отобразились только папины руки. Но котёнок, благодаря человеческой заботе, пошёл на поправку. А Маша записывала в дневник свои переживания о несоразмерных страданиях животных, которым она сможет помочь, если станет ветврачом.

– Специализация по болезням мелких домашних животных появилась в ветакадемии недавно. Ты училась, когда её ещё не было. Академия специализировалась на сельскохозяйственных видах. Наверняка это расходилось с твоими ожиданиями?

– Конечно, я представляла себе ветеринара исключительно в связке с мелкими домашними животными. Родственники пытались открыть глаза: «Маша, это не только котики-собачки». Розовая пелена спала, когда я поступила. Пишешь на реферате «Министерство сельского хозяйства и продовольствия» и думаешь: «Какое отношение я имею к сельскому хозяйству?» Был всего один предмет, длился 2 семестра «Болезни мелких домашних животных». Этого, мягко говоря, недостаточно. Но всю практику потом нарабатываешь.

– Менялись ли твои взгляды на ветеринарию в процессе учёбы?

– Первые курсы – химия, зоология, анатомия – всё интересно. Да, учились на трупах, но это были животные, умершие, а не умерщвлённые. Специальные образцы для практики, хранившиеся в формалине. Переломным был третий курс. Студенты начинают проводить опыты над животными, выращенными в виварии.

Была, например, в академии огромная добрейшая дворняга Жук. Слюнные железы у Жука были выведены наружу для наблюдения за рефлексами, как в известном эксперименте Павлова.

Жук лет 10 кочевал с кафедры на кафедру, покорно сносил все манипуляции и очень любил людей. Молодой врач как-то писал работу, для которой понадобились две собаки. Жука отобрали для научного труда, где требовалось заражение раны – Жук и это снёс. Почему взяли Жука, которому пора на пенсию? Потому что добрый. Таких животных много, они разные, наблюдать за этим тяжело, участвовать – тем более. Я тогда на самом деле думала, что с ветеринарией покончено.

Учебный процесс, всё понятно, но нормальный человек не может к этому привыкнуть и быть хорошим специалистом. Не должно быть привыкания к страданию – это профдеформация.

Фото из архива Марии Филистович

– Хороший специалист – это какой? Существуют ли что-то вроде клятвы Гиппократа – принципы работы, пусть негласные, в ветврачебной среде?

– Общепринятого кодекса не существует, но логично, что «не навреди» действует и в нашей практике. Ещё отложились в памяти слова ректора: «Если к тебе приходят с проблемой от другого ветврача – разбирайся с проблемой, а не ругай ветеринара». Нам стремились привить чувство солидарности. Конфликты, конкуренция – всё это существует, но не должно мешать общей цели – помочь. В том числе и друг другу. Тем более, что в профессии остаются далеко не все. Из всей группы ветврачами работает пару человек – это не прибыльно. В Беларуси не развита ветеринария. Нет нормального наркоза, нет многих диагностических исследований для животных. Всё держится на человеке.

– Насколько в Беларуси этот человек образован? Если опустить вопрос технического оснащения и сконцентрироваться на человеческом потенциале, Витебская ветакадемия, к примеру, в состоянии воспитать специалиста высокого класса?

– Конечно. При условии, что он сам этого хочет. Если найдёшь свою сферу, захочешь заниматься научной работой – тебе всегда помогут. На последних курсах обучения я погрузилась в паразитологию – собирала образцы в витебском зоопарке, исследовала. До головокружения сидишь над микроскопом, тебя домой гонят, на кафедре уже никого нет, а ты не идёшь: «Подождите, ещё одну пробу».

Хотя я много пропускала из-за выступлений по художественной гимнастике – гастроли длились неделями. Преподаватели спрашивали: «Перед коровой тоже ленточкой будешь крутить?» Но мне повезло – я нашла сферу, в которой чувствовала себя свободной, учёба давалась легко. Прочитала – пошла на коллоквиум и единственная из группы сдала. Другая информация не так легко усваивается, но та, которая касается ветеринарии, – всегда.

У меня были отличные преподаватели, многое отпечаталось в памяти, как незыблемое. Не дай бог, например, кому-то дотронуться до стерильного операционного поля – вон из хирургической. Это Александр Иванович Карамалак, преподаватель хирургии, внедрял в нас важное.

Или добрейший Андрей Анатольевич Малков, он вёл у нас фармакологию. Ему можно было звонить в любое время суток. Большинство своих первых пациентов я лечила по его телефонным консультациям. Причём лечила успешно, даже сложные ситуации. Ту же эпидуральную анестезию я впервые проводила под его телефонным наблюдением: «Найди такой-то позвонок, прощупай, отступи 2 миллиметра…»

– Так нарабатывался опыт?

– Да, в лечении домашних питомцев. После учёбы я поехала по распределению в колхоз, лечила коров, свиней, лошадей. И люди стали приносить мелких животных. Из первых – немецкая овчарка Эльза. Как принято в деревне, кормили её костями, отчего образовался копростаз. Оперировать я тогда не могла, договорилась на операцию с минскими врачами, но хозяева собаку в Минск не повезли. У меня – первый год работы. Ни инструментов, ни навыков, всё вручную. Но за 2 дня – пальцы в кровь – справилась. На фоне этой болезни у собаки начался цирроз, образовался асцит, сливали жидкость, постоянные капельницы, руки тряслись – это была первая собака, которой я поставила капельницу. Собака выздоровела, но через год, к сожалению, умерла от эндометрита. На тот момент я уже не работала, а хозяева пустили всё на самотёк.

Первое время было очень страшно. Вот лежит разрезанное животное – а если я что-то сделала неправильно, а вдруг оно проснётся – постоянные сомнения и страхи. Со мной были все мои тетради, учебники. Я не стеснялась при хозяевах открыть, читать и рассуждать вслух.

Сначала, конечно, всё делала «по-книжному», как кто-то научил. Уже с опытом начинаешь вырабатывать свои методики. Но если предстоит операция, которую раньше не делала – готовлюсь. Повторяю анатомию, просматриваю видео коллег. Есть возможность – звоню хирургу, реаниматологу, анестезиологу для консультации. Идеально, конечно, потренироваться на мёртвых животных. Звучит жутко, но это всеобщая практика, в крупных клиниках она постоянно применяется.

“Удивительный процесс спаривания клещей Otodectes cynotis, наблюдали сегодня в кабинете “Кошкин Дом”. Делимся с вами самым сокровенным”. Фото из архива Марии Филистович, опубликованное в группе ВК веткабинета

– Работа в колхозе не подорвала желание быть ветеринаром?

– У меня было много мелких животных, сарафанное радио сработало – стали возить из Минска. Я знала, что после распределения буду работать с ними.

А связываться с сельским хозяйством желание отбило напрочь.

За 2 года я поняла, что ни за какие деньги, ни за какие дома для специалистов работать там не буду. О жизни животных на ферме можно снять фильм ужасов.

Не хочу смотреть на это. Хотя есть ветврачи, которые работают и на бойнях. Я бы не смогла.

– Ты до сих пор учишься – ездишь на семинары, конференции. Расскажи об этом.

– С одной стороны – это учёба, но в моём случае – ещё и отдых. На конференции приезжает много врачей, вы делитесь опытом, это отвлекает от рабочих будней. Конференции проводят специалисты высокого класса. Они привозят новейшую информацию, которую я не всегда могу применить в Сморгони – провести какие-то процедуры, тесты. Но это полезно, потому что я знаю – так можно, и потому что это заряжает – я приезжаю вдохновлённая, с кучей идей.

К сожалению, я не владею английским настолько, чтобы читать зарубежную литературу. Но много операций и вебинаров смотрю у зарубежных коллег. Там всё по-другому – технологии, применение препаратов.

Приезжаешь на конференцию по ветеринарии, вопросы обескураживают: «У вас нет хотя бы одного аппарата МРТ на область?» При этом мы как-то должны работать, ставить диагнозы. У нас, в сравнении, – древний мир. Мы лечим, как бабки-шептухи.

– В «Кошкином доме» до недавнего времени ты была единственным врачом. Широкого профиля, так сказать. Если бы была возможность выбирать – какой сферой ветеринарии ты бы ограничилась?

– Специалист широкого профиля – это не специалист. Невозможно всё знать и уметь. По многим проблемам я могу дать какое-то обоснование, но у меня нет инструментария, тестов, чтоб сказать что-то конкретное, например, в офтальмологии. И я отправляю к компетентным специалистам.

А ограничилась бы хирургией, хотя раньше меня захватывала паразитология. Я пошла на повышение квалификации после того, как прооперировала свою кошку и поняла, что хирургия – это интересно и что мне нужны ещё знания.

– Что самое сложное в твоей практике ветврача?

– Общение с людьми. Процентов 20 владельцев понимают всю ответственность, заводя животное. Остальные 80… Большая проблема – невежество. Человек часто проецирует на себя – «как можно кастрировать кота, лишить его полноценной жизни?», «кошка должна почувствовать счастье материнства». Или придумываются мифы. Что кастрированный кот, например, – толстый и ленивый. Люди передают из уст в уста некомпетентную информацию, выбирают путь наименьшего сопротивления, не следуют врачебным рекомендациям. Или вовсе приходят с просьбой усыпить животное, за которым надоело ухаживать. Хотя этот момент предусмотрен – в публичном договоре указано, что мы усыпляем животных в предсмертном состоянии либо не поддающихся ни хирургическому, ни консервативному лечению и испытывающих большие муки. Но для меня это всё равно трудно. Я помню глаза каждого. Владельцы плачут, а ты – врач.

Говоришь дежурное: «Попрощайтесь, выйдите». И остаёшься один на один с животным. Смотришь, как оно в последний раз дышит. Потом его забирают, снова слёзы, а ты должна держаться стойко – после выплачешься где-нибудь в углу.

– Есть ли обнадёживающие тенденции? Что радует в работе?

– Стали намного больше стерилизовать животных. Особенно после публикаций в группе иллюстраций страшных последствий от гормональных препаратов. Если объявляем акции, предлагаем рассрочку, то люди охотнее решаются на стерилизацию питомца.

Белочка в послеоперационном бандаже. Фото из архива Марии Филистович

Радует, что больше стали помогать бездомным животным. Вот история из недавнего. Мужчина подобрал собаку – месяцев 7, кто-то выбросил. Пришёл к нам с просьбой помочь в стерилизации. Владелец магазина сделал скидку, предложил рассрочку – так люди смогли оплатить процедуру. Перед операцией предупредила, что понадобится послеоперационный бандаж – прямоугольник и 4 верёвочки по углам. Мужчина принёс произведение искусства: «Вот, мои женщины сшили». Всё скроено по размеру собаки, с пуговичками и нарядными тесёмочками. Собака хорошо перенесла операцию, получила имя Белочка и живёт в любящей семье. Вспоминаю – улыбаюсь и на этой волне работаю.